Книга за чаем

9. У грани запределья.

А через 7 дней его убили.

Вернее попытались, и у них это почти получилось.

Ярсон был оборотнем, и лишь это спасло его. В последний момент, обратившись, он успел ухватить жизнь за тонкий лучик, и теперь уже не человеческое тело, а черно-белый громадный зверь боролся со смертью. С ранами, с которыми бы не смог выжить человек. Но и эти силы покидали его, и он тяжело хрипел на постели, под балдахином, куда его принесли с турнира.

Медленно-медленно приподнимался пробитый бок с наложенными повязками... Я сидела у постели, стараясь удержать здесь его тающее дыхание, удержать здесь его жизнь, которая стремительно ускользала в запредельную топь.

Думать о том, что будет со мной, если он умрет, мне совсем не хотелось. Угрюмая, уставшая, с отчаянным упорством я ухватила тень его сознания за чешуйчатый хвост, и не собиралась отпускать.

"Только попробуй оставить меня!" - я отерла со своих со своих щек растрепанные волосы. Мои струящиеся шелком косы превратились в сбитую, темную от пота копну, лоб саднило, но я не могла отойти даже для того, чтоб умыться.

Та его часть, что я смогла задержать здесь, неуловимо выскальзывала из моих рук, и стала бы окончательно неподвластна мне, стоило мне только чуть ослабить поток внимания.

***

Все произошло так быстро и так страшно.

На турнире огромная шипованная решетка, с острыми кольями, отделявшая проход, в который уводили зверей с арены, с грохотом обрушилась на Ярсона. Пробив его тело сразу в нескольких местах.

Его бой с бронированным иерохонтом был одним из последних в этот день.

В самом разгаре, когда громадный зверь начал теснить его к краю арены, решетка сорвалась с петель, накрыв и Ярсона и иерохонта. Зверь взвился на дыбы и понесся, с ревом, увлекая за собой железную громадину, круша собой трибуны зрителей. Стащив решетку с промятого железом, залитого кровью тела Ярсона.

Меня снесло с рухнувшей трибуны вместе со всеми. Я оказалась на ледяном песке арены, сметенная вниз иерохонтом, оглушенная, но почти невредимая. Среди криков и паники раздавленных людей.

Прошло минуты три, показавшиеся мне страшной вечностью, прежде чем взбесившегося от ран зверя смогли пристрелить.

И он перестал топтать людей, и рвать их впившимся в него железом решетки.

***

Я никогда не была смелой или ловкой.

Просто совсем не успела подумать, ошеломленная происходящим. Еще несколько минут назад, я сидела наверху, укутанная в меховый плащ, с кубком горячего пряного шоколада в ладонях. На турнирах бывали жестокие травмы, но обычно эти состязания оканчивались лишь не слишком опасными ранениями, которые потом зарастали красивыми шрамами, так украшавшими мужчин.

Сейчас же я оказалась в гуще разорванных тел, среди криков и ужаса, вытряхнутая их уютного пушистого тепла на морозный песок.

Перемахнув через обломки слетевших с трибун кресел, возле Ярсона оказался один из его джильтов. Словно заслоняя его от происходящего. Но почему-то - с коротким жалом лезвия у горла молодого князя. Моего князя, обещанного мне.

Я скорее почувствовала, чем увидела это его движение.

Мое сознание еще удивлялось тому, что он делает.... А рука, в каком-то стремительном возмущении, уже сама стянула с запястья тяжелый браслет, из тех что мне надели при обручении, и запустила в затылок джильта, сбив его рывок.

Я никогда не была смелой или ловкой. Просто в этот раз мое тело оказалось мудрее меня....

Спрыгнувший на арену Ван уже прикрывал меня плечом, затянутым стальными щитками...

Вокруг нас на арене лавиной появились люди князя Мироша, устремляясь к Ярсону. Но прежде, чем они добрались до него, джильт перерезал себе горло. И кулем, стекленея глазами, свалился на арену.

Меня трясло так, словно во мне сошли с ума целых три сердца. Жизнь стремительно покидала Ярсона, джильт не успел добить его, но хватало и тех ран, что разорвали его тело на арене.

***

Практики целительства не давались мне никогда.

Я была так неумела в этом, так страшно и беспомощно неумела...

Мессир Кулар'х, лекарь который давал нам в галерее основы этого искусства, оказался слишком податлив к нашим чарам. Когда начался его курс, мы просто кидали между собой жребий, кто берет на себя сегодня его внимание, и одна из нас обычно заводила с ним разговор, сияя глазами и ямочками на щеках.

Польщенный искуссным женским вниманием, мессир с упоением погружался в любование и беседу с ней. А остальные могли заниматься в это время чем хотели.

В 15 лет, под южным солнцем, для нас магия тела и все искусства соблазнения казались единственными стоящими науками. А все, что касается целительства - скучным, чужим, и предназначенным для какой-то другой, не нашей жизни. Мы научились лишь крупицам того, что он мог передать нам. И сейчас я впервые по-настоящему, с отчаяньем пожалела об этом.

Сам вид крови вызывал во мне стойкую тошноту и отвращение, особенно когда я видела, как лопаются в ней пузырьки энергии жизни, обесточивая тело.

***

Заговаривать кровотечение - это единственное, что я умела в этой области.

Зато и усвоила я это умение железно, и могла включать его в себе в любом состоянии.

"Цепко жизнь держи, кровь живая, алая, пусть разлом затянется, как щитом...." - снова и снова я накрывала Ярсона куполом слов простого древнего заговора, вложенного в меня. Меня трясло, слова взрывались во рту, как хриплый клекот, но все же они начинали прорастать в его изломанное, кровящее тело, отчаянно боровшееся за жизнь.

Еще до того, как его уложили на носилки, по груди Ярсона прошла дрожь, он вдруг выгнулся дугой, и успел обратиться в белого, с черными подпалинами зверя. Похожего на снежных барсов, каких я видела в зверинце моего дяди, но крупнее раза в три.

Я накрывала его своим полем, энергетически запирая кровь, сдерживая ее потоки, словно обрушившуюся плотину, пока не появился княжеский лекарь. Высокий, сутулый, с лицом жестокой хищной птицы, он стремительно накрывал ладонью раны Ярсона, прижигая их сине-белым светом, исходящим из его рук.