Княгиня Нави

Глава 2.2

Есенья

Есенья и испугаться толком не успела. Только охнула, когда объятия сердечные ее объяли. И шарфиком еще поверх для надежности. Блеск чешуи маменьки Еся сразу заприметила, ее ни с кем не спутаешь, а суету и голос властно-ласковый обеспокоенный уж и тем более.

И тут внутри все еще пуще сжалось. Как же она теперь Ламии объясняться станет? Что, дескать, с сыном ее ночь-то хоть и провела, браслет вон в доме лежит снятый, а женой ему так и не стала. Не по статусу, а по духу. Что сыночка с чешуей золотистой от Еси на утро нос воротит. Не такая она ему или еще чего, поди разбери в полозовой головешке.

И так горько стало, так жаль и себя, и весь мир этот несправедливый. Подалась навстречу правительнице, что и так ее в руках держала бережно. В плечо лицо спрятала и все ж не сдержала горьких слез. Задрожала вся. Точно к мамке своей родной потянулась.

Ламия

Неужто мальчик в первую брачную ночь опростоволосился? Позор какой! Да не должен был со своим темпераментом-то. Хоть чему-то за годы познавания страсти должен был научиться? А ежели научился, почему жена молодая на плече княгини слезы льет?

– Ну-ну, чешуя после линьки блистает, – попыталась утешить поговорками родного края невестку княгиня. Причем тут правда чешуя, если, судя по Есенье, муж в чем-то набедокурил. Только вот в чем?

Не рассуждать же матери серьезно о том как прошла брачная ночь сына. Красный цвет лицу Ламии не идет. Она хоть и много пожила, да точно краснеть выползком беззубым начнет, коль серьезно на тему эту задумается.

– Злат с утра решил гордость да независимость показать? – наугад ткнула змеица, поглаживая недавно обретенную дочь по голове. Ткнула, возможно. неаккуратно и в гнездо осиное. Но нужно же узнать что успел натворить этот невозможный мальчишка! А так все хорошо начинало складываться.

Есенья

Горячее, крепкое объятие Ламии будто разморозило сердце, но слезы все равно катились по щекам, смешиваясь с холодом. В ее голосе прозвучало детское, вырвавшееся само:

— Госпожа… — и всхлип тягучий, дрожащий.

Стыд обжег щеки сильнее мороза. Что она скажет? Что он, ее золотой князь, с утра и взглядом не одарил? Что браслет лежит снятый, а вместе с ним будто и все, что было ночью?

Она уткнулась лбом в чужое плечо, стараясь унять дрожь. Ламия погладила ее по голове и от того чуточку легче сделалось. Правда когда Ламия вопрос свой задала, прямо в яблочко им угодив, внутри все стиснулось с новой болью.

Кивнула.

— Что мне теперь делать? Не нужна я ему, выходит, — и глаза ее ясные к лицу Ламии обратились. А у кого еще совета спрашивать, как не у маменьки обретенной?