Княгиня Нави

Глава 7

Есенья

Убьет? Возможно. Но так шанс у Злата хоть один будет. Да и смотрел бы разве ласково так, коль не чувствовал ничего? Просил бы обождать немного, сердце свое открывал?

– Упрямая, – хмыкнул голос, – Это хорошо. Характер пригодится в жизни. Даже коль жизнь та в Нави пройдет. Пройдет ежели, конечно. А княгиню, мужа убившего, помилуют?

Страшно было, как не страшно-то. Только Есенья не за себя боялась. За Злата. За то, что цветочек тот и правда лишь легендой окажется. А коль нет, принести его не успеет.

А вдалеке, кажись, горит что-то. Костер зажгли в центре лихого леса? Кто скверны да тварей не побоялся?

Потянуло к свету девицу, словно мотылька. Из-за деревьев на полянку вышла. А там… цветочек небольшой горит пламенем алым.

Сердце пропустило удар, когда узнала Есенья по листочкам растение – папоротник. Да вот только где же видано, чтоб цвел он? В Нави, выходит, и видано.

Пальцы обожгла, когда ломала тонкий стебелек. Успокоилось пламя в руках молодой княгини, присмирело. Не жжется уже, греет пальцы.

К сердцу цветочек Еська прижала, по сторонам огляделась. Никого. Только ветер холодный гуляет, да твари вдалеке рычат.

Выдохнула, развернулась и обратно пошла, ладошками папоротник от ветра налетевшего оберегая.

Злат

У смерти глаза зеленые, смеющиеся. Как у девки деревенской, которая первый поцелуй ему подарила. На волосы все его дивилась: нет таких у деревенских парней. За локон свой золотой поцелуй получил. Разошлись, довольные друг другом.

А руки холодные, как вода ледяная. Сбежал от уроков и учителей строгих на куске коры с горки со Светом и другими мальчишками кататься. Но не справился на горке крутой со спуском – на лед озера его выбросило. Тогда Света первый раз, как выражался друг потом, “торкнуло”. Лед зачаровал, Злата из проруби достал. Отогревали у костра и одежду сушили, спать не давали.

Запястья тонкие, точно у танцовщицы восточной. Звенят в определенном ритме браслеты, стан стройный женский танец подчеркивает. Движение бедер, поворот, из-за плеча взгляд, и скользит по голой коже шарф с тонким, едва уловимым ароматом.

Аромат не восточных пряностей ноздри щекочет, не тлена и не сандалового дерева, принято которое у тела курить. Цветы полевые, капелька меда и что-то такое, что вспомнить не может. Тепло на сердце от запаха этого почему-то становится.

И имя ей каждое свое свое придумал. Люди Мореной зовут, наги вслух произносить не любят. “Хозяйкой ушедших” зовут или “Та, что Нави не страшится”. Вот только есть другое имя. Оно не дает глаза закрыть, покориться яду, в крови развивающемуся.

Пальцы Полоза дрогнули, огладили змейку медную. Губы двинулись, в попытке имя это прошептать. Имя, которое дороже всех оказалось.