Князь тишины

Глава первая

Майский воздух был тяжёлым, почти вязким. Сладко-горький аромат сирени преследовал меня. Она цвела повсюду — тяжёлые лиловые и белые гроздья свисали над дорожками университетского двора, роняя лепестки на асфальт.

Я шла медленно, прижимая к груди тонкую папку с переписанным эссе по «Аэлите». Каждый вдох наполнял лёгкие этим запахом, и внутри меня что-то тревожно вибрировало — смесь острого страха перед пересдачей и запретного, влажного возбуждения, от которого уже начинало теплеть и пульсировать между бёдер. Мой любимый свитер цвета пыльной розы постоянно сползал с левого плеча, обнажая бледную кожу, и я не поправляла его. Пусть. Пусть смотрит, если захочет.

Я невольно замедлила шаг, закрыла глаза на секунду и вдохнула глубже. Этот аромат уже не был просто цветочным. Он стал почти телесным — словно сама сирень шептала мне имя, которое я боялась произносить даже про себя. Князь тишины. Тишина — это не пустота. Это самая полная, самая тяжёлая форма присутствия. Она заполняет тебя целиком, проникает под кожу, между рёбер, ниже живота, и уже не отпускает.

Мои шаги сбились. Меня, почти против воли, накрыло воспоминанием. Вязким, почти осязаемым.

Сентябрь. Первая лекция. Я сидела в третьем ряду, свитер так же предательски сползал с плеча. Он вошёл тихо, почти бесшумно. Высокий, стройный, с той самой хищной грацией, которая заставляет воздух вокруг него сгущаться. Медово-русые тяжёлые волосы слегка вьющиеся, зачёсанные назад. Тёмно-серый костюм сидел идеально. Белая рубашка, верхняя пуговица расстёгнута — видна ямка у основания шеи и краешек чёрной татуировки. Всё это не просто пронеслось мимо меня, а зацепилось где-то глубоко и точно. Сердце предательски забилось одним только словом: «он».

Он поднял глаза.

Серо-голубые. Пронзительные. Холодные и одновременно обжигающие. И посмотрел. Не на аудиторию. Именно на меня.

Весь мир в тот миг просто… замолчал.

Исчез гул голосов, исчез шорох и обычный шум, исчезло даже моё собственное дыхание. Осталась только тишина. Она обволокла меня, проникла под свитер, скользнула между ног, заставила соски мгновенно затвердеть под тканью. Я почувствовала, как трусики становятся мокрыми за считанные секунды, как жар разливается по низу живота. Он не улыбнулся. Не отвёл взгляд сразу. Держал меня в этой тишине несколько долгих, мучительно сладких секунд. А потом спокойно начал лекцию низким, бархатным голосом, от которого по позвоночнику пробежала дрожь.

С того дня я стала называть его про себя Князем тишины. Потому что именно тишина исходила от него — опасная, красивая, заставляющая тело откликаться против воли. В его молчании было нечто большее, чем просто отсутствие слов. Оно было обещанием. Обещанием, что однажды он возьмёт всё, что я не в силах произнести вслух, и сделает это своим.

Накануне вечером мы с Машкой (и просто Майкой в особо сложных случаях) до трёх ночи просидели на нашей крошечной кухне. Окно было приоткрыто, и запах сирени уже тогда пробивался в комнату тяжёлыми сладкими волнами, предвещая скорую грозу. Моя Майка — кажется ещё более рыжая, веснушчатая, в одном только огромном худи и шортах — пила чай и смотрела на меня со своей лукавой улыбкой.

— Ну давай, выкладывай, тихоня наша. Ты уже третью неделю ходишь на его лекции с лицом, будто тебе только что сделали куни под партой.

Я покраснела до самых ушей и спрятала лицо в ладонях.

— Спорим, у тебя уже и прозвище для него готово?

Я не выдержала и тихо, почти шёпотом, произнесла:

— Он… Князь тишины.

Майка замерла, а потом тихо, тепло засмеялась. Заметив мой влажный, стыдливый взгляд, она смягчилась, обняла меня за плечи и начала мягко выспрашивать. Я, запинаясь и краснея, призналась: от одного его молчаливого взгляда у меня всё внутри вибрирует, сжимается и становится невыносимо мокро. Рассказала, как после лекции сидела в туалете, прижавшись лбом к холодной плитке, и чувствовала, как трусики прилипают к телу. Как ночью лежала в своей узкой кровати и не могла уснуть, представляя его длинные пальцы с выступающими венами у себя на горле. В эти моменты я понимала: желание может быть таким тихим и таким глубоким, что даже собственное дыхание становится предательством. Оно живёт там, где слова уже не нужны.

«Тихая извращенка моя», — тихонько рассмеялась Майка.

Разговор длился почти до трёх ночи. Когда я наконец легла спать, моё тело горело, а между ног пульсировала такая сладкая тяжесть, что я едва сдержалась, чтобы не коснуться себя.

Сирень из открытого окна смешивалась с запахом старых книг и его одеколона — древесно-пряного, с лёгкой нотой ветивера. Я узнала этот запах ещё до того, как постучала.

— Войдите.

Я вошла.

Кабинет был высоким, с потемневшей лепниной под потолком, сплошными книжными полками, большим дубовым столом с идеальным порядком на нём и только одной зелёной настольной лампой. Князь сидел за столом — строгий, спокойный, в белой рубашке, как всегда с расстёгнутой верхней пуговицей. Его серо-голубые глаза взглянули на меня медленно, и снова — эта тишина. Она легла на кожу, как прикосновение.

Я стояла перед столом, сердце колотилось так сильно, что я боялась, он услышит. Протянула папку дрожащими руками. Он взял её этими своими длинными, нервными пальцами, открыл эссе и начал читать. Очень медленно. В абсолютной тишине. Каждый перелистываемый лист звучал оглушительно.

Я чувствовала, как щёки горят, как соски трутся о ткань свитера, как между ног становится всё горячее.

Наконец он закрыл папку. Поднял взгляд.

— Неудовлетворительно.

Слово упало тяжело и разорвалось молнией у моих ног. Я прикусила губу.

Князь смотрел на меня ещё несколько секунд — долго, оценивающе, — а потом произнёс низко, бархатно, почти шёпотом:

— Завтра. В это же время. Принесёте исправленную версию. Будем работать лично. Раз уж вы не в состоянии справиться самостоятельно, Морозова.

Я кивнула, едва способная выговорить «хорошо», и вышла из кабинета. Дверь закрылась за мной с тихим щелчком.