Князь тьмы и Леа

Глава 28

Его губы были ледяными — ровно долю секунды.

Потом температура сместилась. Холод ушёл, остался только жар, а там, где соприкасались губы, занялось пламя. Мы начали оплавляться, перетекая друг в друга по раскалённому шву, и я уже не знала, где заканчиваюсь я и начинается он.

Я не сразу поняла, что он делает. В темноте под плотной повязкой мысли раскатились горошинами, и я пыталась собрать хотя бы одну: зачем он меня целует. Почему сейчас. Почему он. Его рука, лежавшая у меня на пояснице, притянула меня ближе — и я оказалась вжата в него от плеч до бёдер. Вторая ладонь скользнула от подбородка к затылку, пальцы зарылись в волосы у самых корней и сжались.

Оттолкнуть. Надо оттолкнуть.

Я подняла руки — и положила их ему на грудь, туда, где под плотной тканью стучало сердце. Слишком быстро для того, у кого, по слухам, этого органа нет.

Я забыла оттолкнуть.

А потом магия Искажения внутри меня качнулась — и пошла по венам к кончикам пальцев, к ладоням, к губам. Я ощутила, как она перетекает в него: сначала тонкой нитью, потом двумя, потом десятком нитей. А навстречу шло его — такое же живое, тягучее и голодное.

Шёпот зеркал слился в один голос. Этот голос взвыл — и оборвался.

Воздух треснул.

Звук оказался настолько плотным, что нас отбросило в разные стороны. Я ударилась лопатками о стену — и спина заныла, но боль пришла не сразу, только когда я перестала слышать звон в ушах.

Тишина навалилась разом. А сквозь неё пробивался шорох, будто крупу сыпали по камню. Я стянула повязку.

Воздух медленно оседал серебристой пылью, похожей на иней, на снег и на пепел одновременно. Она ложилась на мои ботинки, плечи, руки. На волосы Каэля, который сидел в трёх шагах от меня на полу, упёршись одной ладонью в холодный камень.

Коридор зеркал исчез. Остался зал. Серые стены из тёсаного камня. Арочный проход справа. Низкий потолок, едва не давящий на макушку. Настоящие размеры оказались куда скромнее тех, что рисовала иллюзия.

Каэль сорвал повязку. Провёл ладонью по лицу, стирая серебристую крошку.

— Жива? — спросил он, глядя на меня.

— К твоему огорчению.

Он выдохнул.

Я поднялась. Колени подрагивали — и я решила, что это от холода. Хорошая версия. Я на ней настаивала.

Отряхнула плащ: с рукавов посыпалась серебряная пыль, осевшая на камне мелкими блёстками.

— Если ты думаешь, что это было что-то большее, чем технический приём для взлома магической печати, — начала я, стараясь говорить ровно, — то у меня для тебя две новости.

Каэль поднял голову.

Я забыла следующую фразу.

Его глаза. В левом — знакомая чёрная бездна, та, что всегда. В правом — золотистая искра в глубине, янтарное тепло, пробивающееся сквозь смолу. И ещё одна тёплая точка, у самого зрачка левого глаза: слабая, но живая. Две искры в двух колодцах.

Он заметил мой взгляд. Отвернулся и поднялся одним движением, стряхивая с плаща серебряную пыль.

— Технический приём, — повторил он ровно. — Разумеется.

— Именно.

— Учту.

— Учти.

Я отвела глаза первой. Потому что если бы смотрела ещё секунду, задала бы вопрос, которого задавать не следовало.

А когда наконец перевела взгляд на зал, помещение открылось целиком: низкие своды, тусклый свет откуда-то сверху — едва пробивающийся сквозь узкую решётчатую отдушину, — шершавые стены из грубого камня.

Это было нечто похожее на кабинет. Длинный, узкий, с низким потолком, давящим на плечи. У дальней стены — массивный стол из тёмного дерева, заваленный свитками. Полки вдоль стен до самого потолка. На полках — книги в кожаных переплётах с потускневшим тиснением, тубусы, деревянные ящички с выдвижными крышками. Под потолком висел старый светильник — хрустальный, тусклый, давно потухший, и в его гранях копилась та же серая пыль.

И воздух. Впервые за долгие часы воздух был сухим. Пахло старой кожей, пергаментом и чем-то травяным — сушёной полынью, кажется. После сладковатой гнили нижних ярусов это казалось почти роскошью.

Каэль прошёл к полкам. Провёл пальцем по корешку — пыль взметнулась тонкой лентой и медленно осела обратно.

— Кто-то здесь бывает, — сказал он.

— С чего ты взял?

— Пыль неравномерная. На этой полке — слой в палец. На той — протёрто.

Я подошла ближе, чтобы проверить. Он был прав. Три полки справа — чистые. Остальные засыпаны временем: серый налёт лежал ровно, без единого следа.

Я двинулась к столу.

Свитки лежали разложенные веером, в определённом порядке. Старые, с почерневшими краями, с восковыми печатями, которые давно осыпались, оставив лишь тёмные пятна на пергаменте. Астрологические карты. Я узнала по очертаниям: созвездие Волка, созвездие Ткача, схема ледяных течений над северным полюсом. Дядя однажды показывал мне такие — в его кабинете висела копия одной.

Я наклонилась ближе. И замерла.

На полях одной из карт — пометки. Чёрными чернилами, свежими, с тем характерным наклоном вправо, с петлёй у буквы «B», которую я узнала бы среди тысячи почерков.

Дядя.

Сердце замедлилось. Потом наверстало — двумя быстрыми ударами, гулкими и болезненными. Я прижала кончик пальца к пометке, будто хотела убедиться, что чернила настоящие. Настоящие. Сухие, въевшиеся в пергамент, чуть шершавые на ощупь.

Дядя был здесь?

Мысли полетели кувырком.

Когда? Как он сюда попал — через ту же дверь, которую мы с Каэлем открывали медальоном? Или у него был другой ход? И почему он мне не сказал?

Нет, он должен был не сказать — это правило. Миссия строится ярусами, каждый знает только свой уровень. Он проделал работу до меня. Проложил путь. Значит, я иду правильно. Значит, я почти у цели.

Гордость поднялась изнутри. Дядя всегда был на шаг впереди. Всегда.

Пальцы сами скользнули по карте, отыскивая логику пометок. Пергамент шуршал под подушечками — сухо, едва слышно. Линия. Стрелка. Цифра «17» в кружке. Направление — север-северо-восток, глубже под академию, к чему-то помеченному как «О». Обсерватория? В том крыле действительно старая башня, давно заколоченная.