Княжич, князь

Глава VII

Келейник перегнулся из окошка и осмотрелся по сторонам. В быстро темнеющем небе беззвучно носились летучие мыши. Воздух посвежел, звуки со двора сделались по-вечернему отчетливыми.

– И прикрывай уж окошко, брат Илия, – негромко попросил отец Варнава. – К ночи идет.

Пламя свечей пробежало в веницейских стеклышках сходящихся оконниц, разноцветными пятнами отражений скользнуло по лицу игумена – он прищурился:

– Витязь наш где сейчас?

– Я видел, княжич Держан его в кузницу повлек, обещая показать там что-то этакое. По его словам – что-то невероятно интересное.

Келейник набросил на створки крючок, добавив:

– Вот и еще одна ниточка сыскалась, отче. Это я уже о...

– Так и разумею. Спасибо отцу Паисию – то его мысль была, чтобы князю всё на бумаге излагать неупустительно.

– Далеко сейчас, наверное, наш отец Паисий.

– Да, брат Илия, очень далеко. К делу вернемся. В Сурожске кто у нас есть? – отец Варнава вскинул голову, припоминая. – Так… Подворье Сретенской обители, настоятель… запамятовал имя его, из новых он.

– Игумен Вассиан.

– Вспомнил, верно. Достань-ка, брате, мой дорожный ларчик. Сейчас отпишу ему – пусть братия надзор непрестанный учинят за этим герром Корнелиусом. Заутра же князя Стерха попрошу, дабы гонца отрядил.

– Подворье невелико – может статься, помощники им надобны будут, отче.

– Пока своими людьми обойдутся, а там поглядим.

Он задумался и тихонько побарабанил пальцами по краешку стола:

– Кто же ты такой, герр Корнелиус-Лязгающие Сапоги? Кто ты?

***

– Может, пойдем уже? – спросил Кирилл со слабой надеждой. – Насмотрелся я, спасибо. Да и пить мне что-то захотелось.

– Как это – пойдем? – удивился Держан. – Ты что? Сейчас как раз самое интересное начнется! А попить вон там можешь…

Не отрывая жадных глаз от огненного зева кузнечного горна, он ткнул большим пальцем за спину, где у двери на низком толстоногом стольце располагался двухведерный бочонок, увенчанный перевернутым ковшиком.

По знаку мастера один из подмастерьев перестал работать мехами. Гул в вытяжной трубе утих, а ослепительное сияние углей померкло. Его напарник пошуровал кочергой в их глубине, выковырнув оттуда раскаленную почти до подсолнухового цвета железную чушку. Сам же мастер Веденя, ранее представленный Держаном с большим восторгом и пиететом, ловко ухватил ее клещами и потащил на наковальню.

Кирилл честно попытался углядеть «самое интересное» в том, что подмастерья принялись поочередно бить по ней молотами, а мастер, поворачивая заготовку из стороны в сторону, пристукивал то там, то тут маленьким молоточком.

– Тебе же пить хотелось, – напомнил Держан.

– Уже расхотелось, – буркнул Кирилл. – Послушай, мне вот что непонятно: ребята лупят от души – толк есть, плющат железяку основательно. А мастер Веденя твой только молоточком для виду пристукивает – а тут толку никакого, я же вижу. Это оттого, что ему, как мастеру, теперь зазорно наравне с ними молотом махать? Дескать, и так сойдет?

Держан гыгыкнул:

– Да это он просто указывает, в какое именно место подмастерьям следует удары наносить! Ну ты князь Тьма Египетская!

– Слава Богу, ты у нас есть – просвещающий тьму нашу Гефест Сварожич, княжич Наковаленский. Знаешь, пойду-ка я, пожалуй. А ты оставайся да гляди во все глаза. Не то пропустишь ненароком это свое самое интересное.

– Ты что – обиделся? – спросил Держан, поспешно притворяя за собой дверь кузницы и догоняя Кирилла.

– Нет.

– Правду говоришь?

– Ага. Ее, голубушку, ее самую. А в подтверждение давай-ка, княжиче, я исполню в твою честь замечательную германскую балладу о достославном и благородном Дитрихе Бернском.

– Э… Так ведь ты уже принимался давеча – забыл, что ли? И германский я через пень-колоду разумею, и не понравилось мне, если честно. Уж не обессудь, княже.

– Да какая разница, что тебе не понравилось, княжиче? – как-то слишком простодушно удивился Кирилл. – Зато мне она ну до чего ж по душе! По-моему, этого вполне довольно.

И безо всякого перехода затянул нараспев, как истый миннезингер, аккомпанируя себе на чем-то невидимом, но явно струнном:

– Zwei Leute von gleichem Blut, Vater und Sohn, rückten da ihre Rüstung zurecht…

– Будь добр, остановись, – вскинул руки Держан. – Я, кажись, начинаю понимать.

– Кажись? – переспросил Кирилл, прервав пение. – И только начинаешь? Тогда мне придется продолжить.

И немедленно продолжил с еще бóльшим вдохновением:

– Sie strafften ihre Panzerhemden und gürteten ihre Schwerter über die Eisenringe…

– Эй-эй-эй! Да понял я, понял! – завопил княжич, безжалостно чествуемый замечательною германскою балладою. – Никаких «кажись» и «начинаю», в самом деле уже всё понял, только прекрати ради Бога!

Кирилл не утерпел и захохотал, тут же поддержанный дружественным смехом.

– Ну и язва же ты, княже, – сказал Держан, успокоившись наконец.

– А сам-то?

– Да и я тоже, пожалуй.

– Хм… Но тогда, уж прости, получается некоторая неувязочка, – отметил Кирилл рассудительно. – Давай-ка, друже-княжиче, попробуем поразмышлять в духе великих мыслителей и любомудров древности, как-то: Гелиодора, Мирмидона, Никострата, а то и – почему бы и нет? – даже самого отца логики Актеона, понимаешь. Хотя бы слыхал о таковых? Вижу: даже слыхал. Ну что тут говорить – ты у нас, оказывается, просто кладезь познаний! Хвалю, хвалю. Итак…

Он свел брови, задумчиво огладил воображаемую бороду. Продолжил еще более рассудительно и отчасти гнусаво, явно копируя кого-то:

– Поскольку укор твой, что язвою являюсь я, прозвучал прежде добровольного – добровольного же, ведь так? – признания язвою себя самого, то его, твой укор, надлежит толковать не как качественное, а всего лишь как сугубо количественное отличие. Сиречь я, как язва, вызываю твою зависть, а следовательно, признаюсь тобою язвою более крупною, язвою более весомою и – чего уж тут стесняться? – язвою просто победительною! Что скажешь, княжиче: правильно ли изложено? Доступно ли, э?