Княжич тёмного времени

Глава 9

Рынок отгремел. Эхо поддержки простых людей еще теплилось где-то в груди, сладкое и обманчивое, как первый глоток воздуха после долгого нырка. Но ледяной укол от увиденной тени – Марены? – и осознание, что Варлам не успокоится, гнали меня обратно в терем. Обратно к цифрам. К единственному оружию, которое я знал лучше меча. К моему коду, написанному на пергаменте и воске.

Стол в горнице снова был завален свитками. Налоги. Запасы зерна. Списки дружинников (те самые, с тридцатью двумя реальными бойцами и восемнадцатью призраками Сиволапа). И новые – опись амбаров. Их вскрыла Мавра с парой верных слуг еще до рассвета, пока кухарка Арина, заподозренная в связях с Петровичем, отвлеклась.

— Вот, свет, — Мавра положила передо мной глиняную табличку, покрытую мелкими, аккуратными значками. Лицо ее было напряжено. — Амбар №3. По реестру – пятьсот мер ржи. По факту... — она ткнула грубым пальцем в цифру внизу, — триста двадцать. И то – с мусором и мышами.

— Сто восемьдесят мер... испарились, — прошептал я, чувствуя знакомое ледяное бешенство. Не просто воровство. Грабеж. В голодную зиму это – смерть для десятков семей. — Чей амбар?

— Заведует боярин Твердислав, — ответила Мавра. — Его ключник – Гаврила. Тот самый, что ворчит.

Твердислав. «Медведь», прячущийся за спиной Сиволапа. Не такой умный, как лис, но жадный. И наглый. Воровать зерно в таких масштабах – это уже не тайная махинация, а открытый плевок в лицо. Они не боятся меня. Совсем!

— Нужны доказательства. Не только эта табличка, — сказал я, разворачивая свиток с официальными отчетами Твердислава по амбарам. Цифры были аккуратными, округлыми, лживыми. — Писцы... где писцы, которые вели эти реестры?

— Писцы, княжич, — в голосе Мавры прозвучала горечь, — они... нездоровы. Или заняты. Очень заняты.

***

Дом главного писца, дьяка Федора, находился на отшибе посада, подальше от княжеского терема. Небольшая, но крепкая изба. Я шел туда с Гордеем – его мрачная, воинственная фигура была лучшим пропуском. Федор встретил нас у ворот. Сухонький старичок в потертом кафтане, с остреньким носом и глазами, бегающими, как у мыши, попавшей в мышеловку.

— Княжич! Воевода! Какая честь... — он засеменил, кланяясь так низко, что я боялся, он шлепнется лицом в грязь. — Чем служить изволите?
— Отчеты по амбарам боярина Твердислава, дьяк, — сказал я без предисловий. — Ты их вел?
— Я? Ох, княжич-батюшка... — Федор заерзал, схватившись за живот. — Помилуйте... кишки скрутило... третий день маюсь. Рука дрожит, писать не могу. Амбары... амбары вел подьячий Никифор. Молодой. Старательный.

— Где Никифор?
— А Никифор... увы... — Федор покачал головой с наигранным горем. — В деревню к тетке уехал. Мать заболела. Срочно. На прошлой седмице.
— А старые реестры? За прошлый год? За позапрошлый? — настаивал я.
— Реестры? Ох... — дьяк закатил глаза, будто вспоминая. — Мышь, проклятущая, погрызла. Сырость... моль... Не сохранились, свет. Увы. Ничего не поделаешь.

Ложь лилась из него, как вода из дырявого ведра. Он даже не старался. Просто прикрывался. И почему-то был уверен в своей безнаказанности. Гордей стоял рядом, молчаливый, как гора, но его рука лежала на рукояти топора. Я чувствовал его гнев – не на меня, а на эту очевидную наглость.

— Мышь погрызла, — повторил я без эмоций. — Удобно. Ладно, дьяк. Выздоравливай. А когда Никифор вернется... сообщи. Лично.

Мы развернулись и пошли прочь. За спиной донесся сдавленный вздох облегчения и торопливый стук захлопывающейся калитки.

— Видал? — процедил Гордей, когда отошли подальше. Его голос был глухим от ярости. — Как суслик от лисы прячется. Все они – Федор, Никифор – купленные. Твердислав за серебро им языки отшиб. Или страху нагнал.
— Им не страшно, — ответил я, глядя под ноги. — Они знают, что я пока ничего не могу с ними поделать. Никаких реальных рычагов. Никакой реальной силы. — Я остановился, повернувшись к воеводе. — Ты говорил о дружине. О ее состоянии. Расскажи. Честно.

Гордей хмыкнул, плюнул под ноги.
— Состояние? Состояние дерьмо, княжич. Вот так. — Он снял с пояса топор, показал на зазубренное лезвие. — Это – лучший. Остальные – или тупые, или с трещинами, или древки трухлявые. Кольчуги? Ржавчина грызет, клепки выпадают. Щиты – половину мышь сожрала, пока в сыром подвале валялись. Коней боевых – штук пять на всех. Остальные – клячи, пригодные разве что на колбасу. Кормят их через раз – зерно-то воруют. — Он впился в меня взглядом. — Мои ребята – не призраки. Они есть. Рубятся как львы. Но с таким снаряжением? Против серьезной силы? Мы – не стена. Мы – плетень гнилой. И Сиволап с Твердиславом это знают. Потому и воруют. Им оборона не нужна. Им – тихо и сытно до прихода Ярополка.

Его слова обрушились на меня тяжестью. Я знал, что дела плохи. Но не настолько. Это был полный коллапс системы. Как сервер, который не апгрейдили десять лет, с дырами в безопасности и глючным софтом. И вместо техподдержки – Сиволап, вытаскивающий из него последние рабочие детали на продажу.

Холодный, методичный гнев вытеснил отчаяние. Данные были собраны. Угрозы – идентифицированы. Пора действовать. Пусть даже маленькими шагами.

— Тридцать два, говоришь? — уточнил я.
— Тридцать два. Плюс я. Тридцать три, — кивнул Гордей.
— Все здесь? В острожке?
— Кто в карауле – да. Остальные – в слободе, при семьях. Дежурят по очереди. Без толку.
— Хорошо, — я расправил плечи, глядя в его суровые глаза. — Вот что. Завтра, на рассвете обери всех. Тайно. Без лишнего шума. Не в острожке. На пустоши за мельницей. С конями. Со всем своим снаряжением. Что есть. И...
— И? — Гордей прищурился.
— Мы нашли дыру в амбаре. Твердислава. Пора искать дыры в обороне. Настоящей обороне. — Я удержал его взгляд. — Перекличка. Тайная. Я хочу видеть. Знать. Каждый топор. Каждую кольчугу. Каждую клячу. Лично. Понял?

Угольные глаза Гордея вспыхнули. Не гневом. Каким-то диким, неистовым огнем. Это было не просто одобрение. Это была надежда. Потрескавшаяся, ржавая, но надежда.
— Понял, княжич! — он отчеканил, ударив себя кулаком в грудь. — На рассвете! За мельницей! Тайно! Конь и топор – будут! Какие есть! — Он развернулся и зашагал прочь, широко расставляя ноги, будто готов был сокрушить стену голыми руками.