Княжич тёмного времени

Глава 12

Эхо моих слов на площади еще горело в ушах, смешиваясь с грохотом сердца. Победа. Настоящая. Дружина поклонилась. Народ зашумел в поддержку. Сиволап отступил в тень, его ядовитые шепоты пока притихли. Даже Варлам, казалось, затаился, переваривая удар. В тереме воцарилось нечто, отдаленно напоминающее покой. Я использовал его, как драгоценный ресурс времени на сервере перед масштабным обновлением: с головой ушел в цифры, в планы укреплений, в поиски ресурсов для новой, клинчатой кладки стен. Гордей, воодушевленный клятвой дружины, гонял своих орлов (в ржавых кольчугах, но орлов!) по утрам, а днем мы с ним чертили схемы частоколов и волчьих ям у Гнилого брода – самой уязвимой точки на границе с Диким Полем.

А потом пришел гонец. И мир снова рухнул…

Он ворвался во двор терема на взмыленной кляче, которая тут же рухнула замертво, пуская пену изо рта. Сам гонец – парень лет восемнадцати, в грязном, порванном зипуне, с лицом, искаженным ужасом и кровавой ссадиной на щеке – свалился с седла и пополз к крыльцу, хватая ртом воздух.

— Княжич! — закричал он хрипло, едва увидев меня, выскочившего из горницы на шум. — Псы... Псы Кагана! Напали! Село Заречное... спалили… всех...

Холодный укол пронзил грудь. Псы Кагана. Восточные кочевники. Жестокие, как степные волки. Слухи о их набегах доходили и раньше, но всегда далеко, на окраинах соседних княжеств. Теперь – здесь. В моем уделе. В Черном Лесу.

— Кто жив? Где напали? Сколько их? — вопросы вырывались машинально, сквозь гул в ушах. Я опустился на корточки рядом с парнем, поддерживая его. Гордей уже стоял рядом, его лицо было мрачнее тучи.

— Я... один... — парень всхлипнул, дрожа всем телом. — Из дозора... у реки... Увидели дым... Помчались... Они уже... уходили... Коней угнали... Скот... Женщин... Кто не убежал в лес... тех... — он сглотнул, не в силах выговорить. Его глаза были полны кошмара. — Меня... конь сбросил... ударился... очнулся – они уже скрылись... Полсела сожжено... Трупы... Ох, княжич... бабы, дети...

Гордей выругался сквозь зубы, сжимая кулаки так, что костяшки побелели.
— Заречное... Верст двадцать от Гнилого брода, — пробормотал он. — Разведка их хромая. Пролезли, гады, как тараканы. Значит, брод не охранялся толком.

Мой мозг, привыкший к кризисным ситуациям, переключился в режим «аварийного админа». Паника – смерти подобна. Нужны данные. Точные. Свежие. Но как их получить? Моя «сеть» – жалкая дружина – не имела нормальной разведки. Гордейские ратники были бойцами, а не лазутчиками.

— Нужны глаза и уши, Гордей, — сказал я, поднимаясь. Голос звучал глухо, но твердо. — Далеко в степь. Где они? Куда движутся? Сколько их? Конные? Пешие? Степь – не лес. Спрятаться сложно. Нужны не воины. Нужны... наблюдатели. Быстрые. Умные. Знающие местность.

Гордей нахмурился:
— Юнцов послать? Риск велик. Неопытны. Поймают – замучают.
— Риск есть всегда, — ответил я, уже окидывая взглядом двор. — Но без разведки мы слепые. Идем в бой наобум – все погибнем. Кто у нас есть? Из местных парней? Сметливых? Лес знающих? Реки?

Мы быстро составили список. Пять имен. Сын мельника Григорий – долговязый, тихий, с глазами, замечающими все. Два брата-охотника, Игнат и Филипп – коренастые, выносливые, знающие каждую тропу. Сын конюха Артем – маленький, юркий, как ящерка. И... Дуняшин младший брат, Мишка. Всего пятнадцать лет, но глаза горят, и, по словам Мавры, «хитер как лисенок, бегает как заяц».

Я собрал их в сенях терема. Пятеро парней, от четырнадцати до восемнадцати, смотрели на меня с бледными, но решительными лицами. Они слышали про Заречное. Они знали, на что идут.

— Задача проста, — начал я, глядя каждому в глаза. — Не драться. Смотреть. Слушать. Думать. — Я разложил на грубом столе наскоро набросанную карту окрестностей Гнилого брода и глубже в степь. — Вот Гнилой брод. Ваша точка сбора. Оттуда – веером. Ты, Григорий – вдоль реки к югу. Игнат и Филипп – в степь, на восток, ищите следы большого отряда, дым костров. Артем – запад, вдоль кромки леса. Мишка – север, обратно к нам, смотри, не идут ли уже сюда. — Я ткнул пальцем в условные точки. — Видите костер – не подходить! Слышите шум – не лезть! Запомнить: где, сколько, куда движутся, какое оружие, кони. И – назад. К Гнилому броду. До заката завтрашнего дня. Любой ценой. Уяснили?

Парни кивнули, переваривая инструкции. Их глаза горели смесью страха и азарта.
— А если... если увидят нас? — спросил тихо Григорий.
— Бежать. Рассыпаться. В лес, в камыши. Главное – живыми вернуться с вестями. Не геройствовать. Информация ценнее вашей отваги сейчас. Поняли?
— Поняли, княжич! — хором ответили они, выпрямляясь.

Мы снарядили их как могли: по куску хлеба и солонины, по фляге воды, по ножу (больше для самоубеждения, чем для боя). Гордей дал наставления, как прятать следы, как читать знаки степи. Мавра, молча, обмотала каждому ноги тряпками поверх обуви – для бесшумности. Дуняша, бледная как смерть, сунула Мишке в руку маленький мешочек с чудодейственными травами «от ушибов». Я видел, как она смотрела на меня – не с обожанием, как раньше, а с немым укором и страхом за брата. Это резануло больнее ножа.

Они ушли на рассвете. Пятерка теней, растворившихся в сером предутреннем тумане. Двое суток. Самые долгие в моей новой жизни. Каждый шорох за окном казался вестью. Каждый крик птицы – предвестником беды. Я метался между горницей с картами и двором, где Гордей лихорадочно готовил то, что можно было подготовить: точил топоры, пытался чинить щиты, строил из ратников хоть какое-то подобие строя. Мавра молчала, но ее лицо было напряженным. Дуняша ходила как тень, с красными глазами опухшими от слёз.

На исходе вторых суток, когда солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багрянец, как кровь над Заречным, на пороге сеней появился Григорий. Он был один. Изможденный, грязный, с разбитой губой и диким блеском в глазах. За ним, через пару минут, приполз Артем – весь в ссадинах, без шапки, но живой. Потом прибежал, хромая, Мишка – лицо в грязи, но глаза лихорадочно сверкали. Игната и Филиппа не было.