Княжич тёмного времени

Глава 14

Три дня. Три долгих, выматывающих душу дня с тех пор, как слова Марены повисли ледяным проклятием над Гнилым бродом. Мы строили. Днем – под палящим солнцем, ночью – при тусклом свете факелов и костров. Частокол вырос в угрюмую стену, перекрывая брод. Волчьи ямы, замаскированные хворостом и травой, зияли смертельными ловушками перед ним. Щитоносцы Кузьмы тренировались смыкать ряды под крики Гордея. Копейщики Степана отрабатывали удары из-за укрытий. Лучники Савелия метали стрелы в соломенные чучела, изображавшие всадников. Мой «Летучий отряд» – Гордей и четверо его самых отчаянных головорезов – исчезал часами в степи, возвращаясь покрытыми пылью, с мрачными вестями о передвижениях кочевников. Они приближались. Это чувствовалось в воздухе – густом, тяжелом, пропитанном ожиданием смерти.

А страх... страх витал над всем лагерем. Не только перед врагом. Перед рекой, которая «примет кровь». Перед приказом, который кому-то из них придется отдать. Я видел его в широко открытых глазах молодых ратников. В дрожащих руках Дуняши, раздававшей скудный паек. В глубоких морщинах на лице Мавры. Я сам просыпался ночами в холодном поту, представляя, как отдаю тот самый роковой приказ Гордею: «В атаку! Не считая потерь!»

На четвертый день, ближе к полудню, когда солнце стояло в зените, превращая лагерь в раскаленную сковородку, на краю степи поднялось облако пыли. Не большое, не грозное, как от орды. Маленькое, быстрое.

— Свои! — закричал дозорный с вышки частокола. — Летучий отряд! И... не одни!

Все бросились к брустверу. Вдалеке мчались пятеро всадников Гордея. Но за ними, связанные по рукам и привязанные к седлам веревками, бежали, спотыкаясь, несколько фигур в странных, пестрых одеждах. Пленные.

— Открыть ворота! Быстро! — скомандовал я, с быстро колотящимся сердцем. Разведка? Удачный налет? Или ловушка?

Всадники ворвались в лагерь, осаживая взмыленных коней. Гордей спрыгнул с седла, его лицо, покрытое пылью и потом, было мрачным, но в глазах горел азартный огонь.

— Попались, гады! — рявкнул он, хватая флягу с водой у ближайшего ратника и отпивая большими глотками. — Дозор ихний малый. Шесть человек. Перехватили у Соленого оврага. Четверых уложили. Двоих живьем приволокли. И... — он запнулся, его взгляд стал странным, — ...кое-что еще.

Его люди стаскивали с коней пленных. Двое кочевников – коренастых, скуластых, с заплетенными в косы волосами и бешеными глазами. Их тут же схватили ратники, повалили на землю, начали связывать крепче. Но все внимание приковала к себе третья фигура. Ту, что Гордей назвал «кое-что еще».

Девицу привезли привязанной поперек седла одного из всадников, словно трофей или мешок. Теперь ее спустили на землю. Она была невысокой, хрупкой на вид. Закутана в истерзанный, грязный плащ с капюшоном, но капюшон свалился, открывая голову. И по лагерю прошел единый, сдавленный вздох ужаса.

Темнокожая. Кожа цвета темного шоколада, гладкая, без единого намека на славянскую бледность. Лицо – с тонкими, почти эльфийскими чертами, большими миндалевидными глазами, которые сейчас пылали нечеловеческой, золотисто-янтарной яростью. И рога. Небольшие, изящные, как у молодой козочки, но несомненно настоящие, растущие из висков и загибающиеся назад. Они были темными, почти черными, с едва заметными спиральными прожилками.

— Демоница... — прошептал кто-то из ратников, крестясь.
— Лесная нечисть! — ахнула Дуняша, вжавшись в меня.
— Как из кошмара... — пробормотал Степан, белее полотна.

Даже Гордей, обычно непробиваемый, смотрел на пленницу с явным недоверием, поглаживая рукоять топора. Кочевники, связанные на земле, зашипели что-то на своем языке, когда смотрели на девушку. Она же стояла, выпрямившись во весь свой невысокий рост, игнорируя веревки на запястьях. Ее взгляд, этот пылающий янтарный взгляд, метнулся по толпе – презрительный, дикий, – и остановился... на мне.

И тут я почувствовал странное притяжение. Не физическое. Не влечение. Что-то глубже. Как будто два магнита незримо потянулись друг к другу. Или два острых лезвия – нашли точку соприкосновения.

— Кто она? — спросил я Гордея, не отрывая взгляда от пленницы.
— Не знаю, — честно ответил воевода. — Нашли ее с дозором. Они ее... стерегли. Как зверя. На цепи. Но цепи порваны. Она дралась как бешеная, когда мы напали. Когтями, зубами. Одному парню лицо исцарапала. Еле связали.

— Отведите кочевников в яму. Под усиленную стражу, — приказал я. — А ее... — я указал на рогатую девушку, — ...в пустую палатку. Ту, что подальше. Привязать. И поставить охрану снаружи. Не входить. Никому.

— Княжич! — взмолилась Дуняша, хватая меня за рукав. — Не ходи к ней! Она же... она же колдовская! Глаза у нее... огнем горят!

Мавра подошла молча. Ее острый взгляд скользнул по пленнице, потом уставился на меня.
— Опасная зверушка, — констатировала она сухо. — И чужая. Очень чужая. Будь осторожен!

Я кивнул. Осторожность – мой второй язык. Но притяжение было сильнее страха. Сильнее разума. В ее глазах, в этой дикой ярости, я видел не демона. Видел пойманного зверя. Оскорбленного. Униженного. И в этом было что-то... знакомое. Как я в первые дни в этом теле. Чужой. В ловушке.

Когда стемнело и лагерь, кроме дозоров, погрузился в тревожный сон, я взял флягу с водой и кусок хлеба с сыром, и направился к одинокой палатке на отшибе. Два ратника у входа сжимали копья, их лица были бледны в лунном свете.

— Никого не пускать. Даже если услышите крик, — сказал я им. — Поняли?
— Поняли, княжич, — кивнули они неохотно.

Я откинул полог и вошел. Внутри было темно и душно. Пахло пылью и... чем-то острым, диким, как лес после грозы. Пленница сидела на земле, прислонившись к центральному столбу палатки. Руки все еще были связаны за спиной. Она не спала. Ее золотистые глаза светились в темноте, как у кошки, следя за моим каждым движением. Веревки на ее запястьях были туго натянуты, кожа под ними воспалена. Но она не выглядела сломленной, скорее готовой к прыжку.