Княжич тёмного времени

Глава 22

Запах гари еще висел над Чернолесьем, густой и горький, как пепел поражения. Пожар потушили, но его черная тень легла на поселок, на лица людей, в чьих глазах мелькал теперь не только усталый триумф после битвы, но и холодный страх перед голодной зимой. Эта тень была моим оружием. Тень и гнев. Я собрал их на площади у догорающих руин амбаров. Не в тереме. Не в Совете. Здесь, под открытым небом, перед теми, кого коснулась беда.

Народ гудел, как растревоженный улей. Крестьяне, ремесленники, ратники, слуги – все смешалось в плотную, шумную толпу. Слышался ропот, гневные выкрики, плач женщин. Гордей и его орлы стояли по краям, не столько охраняя порядок, сколько являясь живым напоминанием: князь и его дружина – с народом.

Я поднялся на импровизированный помост из уцелевших бревен. Рядом – Алра, ее бледное лицо напряжено, глаза сканировали толпу, ища невидимые нити. Чуть поодаль – Дуняша, сжимающая руки перед собой, ее взгляд тонул в толпе, избегая меня и Алру. Мавра стояла у подножия, непроницаемая, как скала.

Тишина наступила не сразу. Но когда я поднял руку, не крича, просто поднял – гулы стихли. Все глаза устремились на меня. В них читалось не только ожидание. Читалась потребность в правде. В возмездии.

— Люди Черного Леса! — мой голос прозвучал громко, четко, разрезая прохладный воздух. — Вы видите пепелище! Видите потерю, что грозит нам всем голодом! Это – не случайность! Не божья кара! Это – поджог! Злонамеренный! Расчетливый! Удар в спину, когда мы только что отразили врага!

Ропот прошел по толпе, гневный, одобрительный.

— Я обещал вам Правду! — продолжал я, выдерживая паузу. — И сегодня вы ее услышите! И увидите! Вот улики! — Я указал на стол, стоящий на помосте. На нем лежали три предмета:
Обгоревший лоскут синего бархата с вышитой золотой лисицей – гербом Сиволапа.
Маленькая, пустая фляга из-под масла, найденная недалеко от места, где начался пожар. Внутри – едкие остатки конопляного масла.
И плотницкий угольник – простой, но очень специфический инструмент.

Я взял лоскут, поднял его высоко.
— Герб! Княжеского боярина Сиволапа! Найден у самого сердца пожара! На месте, где огонь вспыхнул сильнее всего! — Я бросил взгляд в толпу, ища знакомое лицо. — Плотник Елисей! Выйди!

Из толпы, робко озираясь, вышел коренастый мужик с умными, но испуганными глазами.
— Княжич...
— Ты осматривал стены перед пожаром? Стены амбара?
— Ос-осматривал, свет... Три дня назад... По приказу боярина Сиволапа... Он говорил, проверить на гниль... Да я... я ничего плохого...
— Ты пользовался этим? — Я протянул ему угольник.
Елисей взял инструмент, покрутил в руках, кивнул.
— Мой... Как узнал?
— Потому что воткнул его в щель между бревнами у задней стены! И забыл! А эта щель... — я сделал паузу для эффекта, — ...была залита маслом! Именно там огонь и начал пожирать стену с особой яростью! Твой угольник стоял там, как фитиль! Его узнали мои люди по зарубке!

Елисей побледнел как смерть, угольник выпал у него из рук.
— Я... я не знал! Клянусь! Боярин... он велел проверить все углы... Я просто работал... Не думал...
— Не думал? — перебил я, но без ярости. Он был только пешкой. — А кто дал приказ? Кто направил тебя именно туда? Кто знал, что ты оставишь свой инструмент?

Елисей замер. Его глаза метались. Он понимал, в какую игру ввязался. Понимал, что или говорит, или разделит участь поджигателей. Толпа замерла, затаив дыхание. Даже ветер стих.

— Его управитель... — прошептал Елисей, едва слышно. — Гаврила... Он... он сказал... где смотреть... Наказал... не мелочиться... — Он вдруг повалился на колени. — Прости, княжич! Не ведал! Не хотел зла!

— Встань, Елисей, — сказал я ровно. — Ты помог правде. Теперь правда защитит тебя. — Я повернулся к толпе. — Гаврила! Управитель боярина Сиволапа! Где он?

— Держим, свет! — рявкнул Гордей из толпы. Его люди вытолкнули вперед трясущегося от страха Гаврилу. Тот же ключник, что воровал зерно с Твердиславом, теперь переметнувшийся к Сиволапу. Его лицо было серым, рот открыт в немом крике.

— Гаврила! — мой голос грянул над поникшей головой. — Ты отдал приказ плотнику? Ты указал место? Ты обеспечил масло? Говори!

— Не я... не я... — залепетал Гаврила, падая на колени. — Мне... мне велели... Боярин... боярин Сиволап... Он... он сказал... после Правды... после того, как княжич его землицу отобрать грозился... «Надо княжича ослабить... чтоб не зазнавался...» Он... он дал масло... велел... чтоб и следов не было... А ткань... — он затрясся, указывая на лоскут, — ...это от его плаща... Он там был... перед пожаром... смотрел... проверял...

Тишина взорвалась. Толпа заревела.
— Убийца!
— Поджигатель!
— На кол!
— Отобрать все! Выгнать! В степь к его дружкам!

Гнев, копившийся от страха перед голодом, от потерь в битве, выплеснулся наружу. Имя Сиволапа стало символом всего зла. Я дал им эту цель. Дал правду. Гордей с трудом сдерживал людей, рвущихся к Гавриле.

Я поднял руку, и постепенно, неохотно, рев стих.
— Сиволап Аникитич! — произнес я, и каждое слово падало, как камень. — Боярин княжеского совета! Обвиняется в государственной измене через саботаж и поджог, повлекший угрозу голода для всего удела! В подкупе слуг! В злонамеренном вредительстве в час общей беды! — Я сделал паузу, глядя поверх голов на терем Сиволапа, где, я знал, за занавеской кто-то наблюдал. — По «Княжеской Правде»! По воле народа Черного Леса! Завтра! На этой площади! Сиволап предстанет перед судом! Публичным судом! Где каждый свидетель будет услышан! Где каждая улика будет взвешена! И где будет вынесен Справедливый Приговор!

Рев толпы подхватил мои слова. «СУД! СУД! СПРАВЕДЛИВОСТЬ!». Это был не просто крик. Это был рев пробудившегося зверя. Зверя, которого Сиволап сам выпустил, пытаясь править страхом и тайной.

Я спустился с помоста, чувствуя адреналиновую дрожь в коленях. Это был риск. Огромный. Открытый вызов. Но другого пути не было. Алра шагнула ко мне, ее золотистые глаза горели холодным огнем одобрения.
— Сильны... — прошептала она. — Голос... как топор. Режет правду.
Я кивнул, благодарный за ее поддержку.