Княжич тёмного времени

Глава 25

Воздух на площади был наэлектризован. После моего ответного удара словами Варлам стоял, как побитый пес, но его глаза, маленькие и злые, по-прежнему метали искры ненависти. Его дьячки перешептывались, кликуши перестали выть, но страх перед церковным проклятием все еще витал над толпой, замешиваясь с сомнениями. Я видел это в опущенных взглядах, в нервном переминании с ноги на ногу. Нужно было добить. Не силой. Светом. Светом неопровержимой правды.

— Ваши проклятия, владыка, — мой голос, спокойный и режущий, снова разнесся над площадью, — дешевая монета для того, кто золото ценит превыше душ. Вы кричите о моей скверне? Тогда давайте поговорим подробнее о вашей. О ваших деяниях, а не словах.

Я сделал шаг вперед, указывая рукой не на Варлама, а на закопченные руины амбаров, затем на восток, где виднелись укрепления с частоколом.
— Стены. Княжеские стены. Они ветшали годами. Рушились. А вы, владыка, член Совета, ведавший, среди прочего, и благословением важных дел, — голос мой стал жестче, — “благословляли” ли вы выделение средств на их ремонт? Или, может, настаивали на их укреплении? Нет. Вы требовали золота. На купола. На позолоту. На драгоценные оклады икон. И пока ратники спали в сырых землянках у разваливающихся стен, вы копили сокровища в ризнице! Это ли не саботаж обороны удела? Саботаж, стоивший жизней тем, кого не защитили стены?

Ропот пробежал по толпе. Варлам открыл рот, чтобы что-то выкрикнуть, но я не дал.
— Зерно! — перебил я его, повышая тон. — Двести мер ржи. Украденные боярином Твердиславом под вашим, владыка, снисходительным молчанием! А может, и не только молчанием? — Я резко повернулся к Мавре. — Мавра! Что показал ключник Гаврила под допросом о каналах сбыта краденого?

Мавра шагнула вперед, ее низкий, хрипловатый голос резал тишину:
— Показал, свет. Часть серебра шла не только Сиволапу. Часть... оседала в церковной казне. Как «добровольные пожертвования» за молчание и благословение нечистых дел. Особенно перед большими праздниками, когда уборка куполов требовала затрат.

Взрыв возмущения. Даже те, кто боялся Варлама, ахнули. Святыню прямо обвиняли в соучастии в воровстве! Варлам побагровел, трясясь от ярости.
— Ложь! Гнуснейшая ложь! Клевета на слуг Господних! Этот вор...
— Этот вор дал показания под присягной клятвой перед дружиной! — рявкнул Гордей, перебивая его. — А ты, владыка, дашь клятву на Библии, что не брал ни гроша от Твердислава или Сиволапа за покрытие их дел? Прямо здесь? Перед народом? Перед Богом?

Вызов висел в воздухе. Варлам замер. Его глаза бегали. Он не мог поклясться. Весь его вид кричал о вине. Толпа это видела. Шепот нарастал: «Боится!», «Виновен!», «Святоша продажный!».

И тут Алра шевельнулась. Она стояла за моим правым плечом, неподвижная до сих пор, как изваяние. Теперь она тихо выдохнула, и я почувствовал, как воздух вокруг нее сгустился. Ее пальцы, спрятанные в рукавах, сделали пару быстрых, сложных пассов. Золотистый свет, едва уловимый, вспыхнул в ее глазах, а затем тонкой нитью потянулся к Варламу. Ритуал. «Истинного слова». Как она говорила – магия, заставляющая ложь давиться собственным ядом.

— Владыка, — голос Алры был тихим, но он прозвучал так странно, так пронзительно, что даже шум толпы стих, — скажи правду. Правду о серебре. Правду о стенах. Правду о том, кто нашептал Сиволапу идею поджога, когда твои проповеди о «казнях господних» не сломили княжича?

Варлам вдруг сглотнул. Он открыл рот, чтобы что-то крикнуть – праведное, гневное, обличительное. Но вместо слов у него вырвался лишь хрип. Он снова попытался. Его лицо покраснело, вены на шее набухли. Он вымучил:
— Я... я ни при ч... — и снова хрип. Будто невидимая рука сжимала ему горло. Золотая нить от Алры пульсировала. Он закашлялся, пошатнулся, схватившись за грудь. Паника мелькнула в его глазах – настоящая, животная. Он не мог солгать. Магия Алры связывала его язык на лжи. А правду он сказать боялся. Его лицо побелело. Он стоял, задыхаясь, жалкий и разоблаченный молчанием, красноречивее любых слов.

Толпа ахнула. Зрелище было потрясающим – всемогущий архимандрит, немеющий под взглядом «демоницы». Страх перед Алрой сменился благоговейным ужасом и... надеждой. Она смогла сделать то, что было не под силу никому – заставить лжеца замолчать его же ложью.

— Видите, люди Черного Леса? — мой голос прозвучал в гробовой тишине. — Не нужны костры и проклятия, чтобы узреть истину. Она сама выходит на свет. Истина в делах. Истина в молчании виновного. Варлам Арефьевич не оправдался. Он лишь подтвердил ложь своим страхом и немотой. — Я повернулся к дружине. — Гордей! Воевода! Что говорит «Княжеская Правда» о клятве верности?

Гордей шагнул вперед, его мощная фигура казалась еще больше. Он вытащил из ножен свой боевой топор и с оглушительным звоном вогнал его лезвие в деревянный настил помоста. Затем положил руку на рукоять. Его угольные глаза горели яростной преданностью.
— Дружина Черного Леса! — его бас грянул, как удар грома. — По «Княжеской Правде» и по велению сердца! Князю Яромиру! Верой и правдой! В огонь и в воду! Защищать удел и народ! Клянемся?

— КЛЯНЕМСЯ! — рев тридцати глоток дружинников прокатился по площади, как ударная волна. Топоры, копья, мечи поднялись вверх, сверкая в скупом свете. — ЗА КНЯЖИЧА! ЗА ПРАВДУ!

Их клич подхватила толпа. Сначала робко, потом громче, мощнее. Уже не сомневаясь. Не боясь.
— За Яромира!
— За Правду!
— Долой вора в рясе!
— Княжич наш! Защитник!

Это был гимн. Гимн доверия. Гимн победы. Не только над Варламом. Над страхом. Над вековой покорностью перед личиной святости. Варлам стоял посреди этого рева, бледный, как призрак, мелко дрожа. Его свита съежилась. Его власть, возведенная на страхе и суеверии, рухнула в одночасье под светом вынужденной правды и железной верности дружины. Он был побежден. Уничтожен. Не физически, а морально. Публично.

Я стоял, впитывая эту волну поддержки, чувствуя тяжесть ответственности и головокружительное опьянение победой. И в этот момент почувствовал два взгляда на себе.