Княжич тёмного времени

Глава 26

Пылающая гордость в глазах Дуняши и напряженная бледность Алры создавали странный контраст на фоне моего внутреннего подъема. Но триумф требовал завершения. Законной точки в Правде.

— Виновен! — мой голос, обретя новую силу после молчания Варлама, грянул над площадью. — Варлам Арефьевич, архимандрит Чернолесский, обвиняется по «Княжеской Правде» в клевете на княжескую власть, в подстрекательстве к смуте, в сокрытии преступлений бояр и получении взяток! — Я указал на него, где он стоял, бледный и дрожащий, потерявший ауру святости под светом разоблачений. — Под стражу! До созыва церковного суда митрополита! Имущество его и церковной казны – опечатать! Для возмещения ущерба пострадавшим и нужд удела!

Гордей не заставил себя ждать. Его орлы снова шагнули к Варламу. Тот попытался что-то выкрикнуть, протестовать, но лишь захрипел – эхо магии Алры все еще держало его. Его увели, почти волоком, под свист и улюлюканье толпы. Его колонна – продажная, лживая опора старого порядка – рухнула.

Я повернулся к другой колонне, некогда могучей, теперь шатающейся. Твердислав стоял под стражей, его жирное лицо покрылось мертвенной испариной. Он видел конец Варлама. Чувствовал свою очередь.
— Твердислав Акинфиевич! — голос мой был холоден, как зимний ветер. — Твоя вина доказана. Воровство зерна. Соучастие в саботаже. Попытка клеветы. По «Княжеской Правде» ты лишаешься боярского титула, всех привилегий и всех вотчин в Чернолесье. Имущество твое, за вычетом положенного штрафа и ущерба, конфискуется. Сам же ты… — я сделал паузу, видя, как он готов рухнуть от страха, — ...будешь жить под надзором в своей бывшей усадьбе на реке Велес. Без права покидать ее пределы. Как обычный смерд. Начни вспоминать, как пашут землю.

Твердислав простонал. Его колени подогнулись, и стражи едва удержали его тучное тело. Его мир – мир обжорства, власти и безответственности – рухнул окончательно. Он был сломан. Еще одна колонна пала.

Я окинул взглядом площадь. Где же третья? Лис. Сиволап. Он стоял в стороне, наблюдая за крахом союзников с тем же каменным, непроницаемым лицом. Ни страха. Ни злорадства. Расчет. Всегда расчет. Он дождался, пока шум утихнет, и тогда шагнул вперед, склонив голову в едва уловимом поклоне.

— Княжич, — его голос был гладким, шелковистым, как всегда. — Видя столь... решительное утверждение Правды и очищение удела от скверны... чувствую потребность души. Потребность в очищении и смиренной молитве. Позвольте мне удалиться. Отправиться в паломничество. К святым местам Славии. Обрести духовную силу для служения удельному благу в новых... обстоятельствах.

“Паломничество.” Идеальная маскировка для бегства. Для сбора сил. Для связи с теми, кто ждал его в оговоренных местах – с братом Ярополком, с митрополитом, возможно, с темными силами нефритовой бусины. Он не стал дожидаться моего "правосудия". Он уходил сам. Сохраняя лицо. Сохраняя ресурсы. Сохраняя угрозу.

— Паломничество дело богоугодное, боярин Сиволап, — ответил я, глядя ему прямо в холодные глаза. — Молюсь, чтобы святые места даровали тебе истинное смирение и понимание Правды. Отправляйся с миром. Но помни: Черный Лес ждет твоего возвращения. Чтобы служить. Не себе. Уделу.

Легкая усмешка тронула его губы. Он понял мой намек. Понял, что слежка будет. Понял, что игра продолжается.
— Непременно, княжич, — он склонился еще ниже. — Удел превыше всего. — Он развернулся и пошел, не торопясь, к своим коням, уже ждавшим его на краю площади. Его уход был не бегством труса, а тактическим отступлением хищника. Еще одна колонна не пала – она призраком растворилась в тумане.

Когда шум, вызванный его отъездом, стих, я обратился к оставшимся боярам и старейшинам, которые наблюдали за чисткой в смертельном страхе.
— Стабильность удела требует порядка! — мой голос снова зазвучал властно. — Вакантные места в Совете и управлении заполнят достойные! — Я указал на сына мельника Григория, на вдову боярина Лукина, известную умом и честностью, на старого вояку Никиту, уважаемого дружиной. — Григорий – в совет по делам торговли и податей! Анна Лукинишна – в совет по суду и миру! Никита Захарович – в совет по обороне! Гордей, воевода! За верность, доблесть и мудрость – получаешь в держание земли на северной границе! Чтобы защищал их, как защищал брод!

Лица назначенных озарились гордостью и решимостью. Гордей ударил себя кулаком в грудь:
— Землю защищу, княжич! Как родную! Спасибо!
— Это не милость! — отрезал я. — Это доверие и ответственность! По Правде! Все подотчётны! Все проверяемы!

Я почувствовал, как напряжение спадает. Новый порядок устанавливался. Колонны старого рухнули. Новые опоры были поставлены. Но тяжесть их была огромна.

Спускаясь с помоста, я увидел Марену. Она стояла в тени терема, ее плащ сливался с серым камнем. Она не аплодировала. Не улыбалась. Ее черные глаза смотрели на меня с тем же древним знанием.
— Молодец, княжич, — проскрипела она, когда я поравнялся с ней. — Колонны повалил. Красиво. — Она сделала паузу, и ее голос стал ледяным. — Но помни: сломав трость, на которую опирался, пусть и гнилую, стал виден всем. И врагам тоже. Теперь... теперь бей не в грудь. В спину. Гады из тени любят кусать. Береги спину. И тех, кто за нее встанет.

Ее слова ошеломили меня. Она видела дальше триумфа. Видела месть Сиволапа, козни Варлама в изгнании, темную магию нефритовой бусины. Я кивнул, не находя слов. Она была права. Победа открыла новые фронты.

В горнице, куда я удалился, чтобы перевести дух, царила тишина. Усталость навалилась, как свинцовый плащ. Я скинул тяжелый кафтан, сел за стол, закрыв глаза. Шаги. Легкие, почти неслышные. Алра. Она подошла, все еще бледная, но собранная. Ее золотистые глаза изучали мое лицо.

— Устал... — прошептала она. Не вопрос. Констатация.
— Да, — ответил я, не открывая глаз. — Строить всегда тяжелее, чем ломать.
— Путь вперед... трудный, — она сделала шаг ближе. — Темные нити... сплетаются. Шаман... Сиволап... Варлам... — Она протянула руку. На ладони лежал маленький предмет. Не камень. Не металл. Казалось, кусочек темного, полированного дерева, теплого на вид. По форме – как стилизованное крыло летучей мыши или стрекозы. На нем были вырезаны тончайшие, едва заметные узоры, переплетающиеся в странный, гипнотический рисунок. От него исходило едва уловимое тепло и слабое, очень знакомое ощущение – эхо ее магии, той самой, что связывала язык Варлама.