Княжна Борислава. Огненная кровь

Пролог

Ночь была глухая, без луны, и от речки тянуло холодом, что пробирался даже сквозь мех и заставлял Бориславу время от времени водить плечами. Одета она была так, как ходила в дороге: кожаные штаны, сапоги практически до колен, льняная рубаха, а поверх — короткий кожух из чёрной овчины, мехом внутрь, кожей наружу. На поясе слева — меч в простых ножнах, в сапогах — огниво и два факела.

Шли по селу втроём: староста впереди, потому что знал в темноте улочки лучше других; Борислава за ним шагах в трёх; Зорян замыкал — со стрелой, которую держал у тетивы, но не натягивал, ждал команды.

Староста остановился у избы побольше прочих, с навесом у крыльца, под которым в ровном ряду стояли горшки, кринки и две большие корчаги — гончарная утварь, выставленная под холодную ночь сушиться. Зорян у плеча Бориславы едва слышно шепнул:

— Лука... Мастер наш гончарный...

Все трое подошли к стене, прислонились к ней плечом, как мужики, что подпирают забор у кабака. Послушали.

Из-за стены шёл странный звук — не храп и не дыхание, а ровное ритмичное шевеление, какое бывает, когда на лежанке кто-то двигается медленно и старается не скрипеть. Борислава внимательно вслушивалась. Староста замер с круглыми глазами и медленно повернул голову к ней, ожидая, что она объяснит, что это такое. Зорян стоял спокойно.

Борислава подняла ладонь, показывая старосте и охотнику: оставайтесь на месте. Вынула меч из ножен одним движением — беззвучно. Прошла два шага вдоль стены, прижалась плечом к бревну рядом с окном и осторожно, наклонив голову, заглянула внутрь.

В избе горела одинокая свеча на столе у окна — оплывшая, с длинным завалившимся фитилём, что коптил в потолок узкой чёрной струйкой. Лука, видимо, не загасил её перед тем, как лечь, а может, и не собирался — у некоторых мужиков свеча в такие моменты служит не для того, чтобы лучше видеть, а просто чтобы было не страшно одному.

В жёлтом дрожащем свете Борислава увидела на лежанке у дальней стены одинокую фигуру под тулупом. Фигура шевелилась ровным узнаваемым ритмом, который Борислава за свою службу видела у дружинников по всей казарме, особенно молодых. Лука лежал на спине, тулуп прикрывал его до груди, и под тулупом было ясно видно, чем именно он сейчас занят. Лицо у него было сосредоточенное, серьёзное, какое бывает у человека за важной работой.

Никакой белой твари рядом с Лукой не было. Не было второй фигуры, не было длинных льняных волос на подушке, не было ничего, кроме него самого, тулупа и работы под тулупом. Борислава покрутила головой, чтобы убедиться окончательно, и проверила взглядом каждый угол избы, насколько свеча позволяла разглядеть. Печь стояла, видимо, остывшая, у двери висел кафтан, на лавке валялась рубаха, под столом стоял глиняный горшок. Больше в избе не было ничего и никого.

Она вложила меч в ножны, отошла от окна и вернулась к старосте и Зоряну, которые ждали её, не дыша, словно от её следующего слова зависела судьба всего села.

— Дрочит, — сказала Борислава.

Староста сначала моргнул. Потом моргнул ещё раз, как будто слово до него дошло не с первого захода. Потом он закрыл лицо ладонью, постоял так с полминуты, и только после этого, не отнимая ладони от глаз, перекрестился свободной рукой и шепнул куда-то в темноту:

— Слава тебе, Превечный. — Староста плюнул через левое плечо. — Вот ведь оно как бывает... Мужик дрочит, а я вроде как его за это благодарю...

Зорян, который всё это слушал молча, тихо фыркнул в кулак, и Борислава заметила, как у него мелко затряслись плечи.

Они отошли от Лукиной избы и двинулись дальше — туда, где улица заворачивала к речке. По обе стороны тянулись чёрные избы, лишь у некоторых в окне играло пламя свечи. Староста шёл медленнее, чем раньше, потому что у него за эту ночь уже два раза прибавилось седины: первый — когда Борислава назвала имя Полуночницы, второй — несколько мгновений назад, у Лукиной избы. Третьего раза ему хотелось избежать, и от этого шаг его, против воли, замедлился.

Они уже подходили к мосту через речку, по которому шла поздняя осенняя шуга, скрежеща ледяной крошкой о деревянные опоры, когда Борислава первой остановилась и подняла руку. Её слух, тренированный годами дружинных дозоров, поймал звук раньше, чем староста и Зорян его расслышали.

Они осторожно пошли через мост. Шуга под ним шуршала льдом о деревянные опоры, и этот скрежет глушил их шаги. Сразу за мостом, прямо на берегу, стояла изба, из которой и шёл звук. Низкая, осевшая, с одним окном на улицу, у окна — голый куст бузины. Задней стеной изба упиралась в чёрный ельник.

Чем ближе они подходили, тем яснее становилось то, что Борислава с самого начала и так знала: это был не храп и не разговор двух людей. Шагах в десяти от избы стало уже точно слышно — это был настоящий женский стон, низкий, протяжный, гортанный, такой, какой бывает у бабы в постели, когда ей действительно хорошо. И вслед за стоном — старческий мужской хрип, в котором слышалось всё то, чего Борислава ожидала услышать сегодняшней ночью.

— Чья изба? — шёпотом спросила она.

Староста стоял рядом и смотрел на тёмное окно.

— Деда Морха, — выдохнул он. — Ёб твою мать... Ну, вы слышите, что вытворяет?!

— Слышим... Что за дед Морх?

— Да старый чёрт! Вечно хвалиться каким он в молодости лютым кобелём был, что бабы заёбанные от него бегали по всему селу... Нет, ну ты послушай, а... Семьдесят две зимы!

— Тише, староста! Завидовать потом будешь! — шикнула Борислава. — Встаньте к двери пока что. Я пойду посмотрю, что там делается.

Борислава вынула меч из ножен — беззвучно, как и у Лукиной избы. Подошла к окну с правой стороны, прижалась плечом к бревну и наклонила голову так, чтоб глаз оказался у самого края рамы. Внутри избы горела лучина, наполняя избу жёлтым дрожащим светом, и в каждом углу растягивая тяжёлые тени. Этого света Бориславе хватило, чтобы разобрать всё.

Полуночница была верхом на деде.

Высокая, плечами она почти задевала балку низкого потолка. Худая, длинная, мёртвенно-бледная. Кожа её была без кровинки, какая бывает у долго лежавшей в земле, и на висках просвечивали синие вены тонкими нитями. Волосы льняные, прямые, до пояса, висели мокрыми прядями, как пучки промытой пакли.