Княжна из трущоб. Пропавшая наследница

1

— Снимай с себя это тряпье. На вот. Это одень. Цветастое.

Я с брезгливостью смотрю на текстильный шедевр, что падает мне в руки. Ну что ж… живенько. В цветочек. По мнению «матушки», я должна сейчас ей в ноги кланяться, получив такое тряпьё. Впрочем, не только за это. Но об этом позже.

— Ну что застыла, юродивая? Скорей бы избавиться от тебя, — обласкала напоследок.

Внутри всё скрежещет от злости. Не сдерживаюсь:

— Ну и отпустили бы с миром…

Слова вырываются раньше, чем я успеваю прикусить язык. Но обратно их уже не засунешь.

— Поговори у меня…

Рука у неё тяжёлая. Я едва успеваю увернуться от затрещины. Давлю ненависть в глазах, когда смотрю на возвышающуюся надо мной толстую бабищу. Эта чужая тётка требует называть её мамой.

— Никакой благодарности! — вопит она. — Десять лет на моём горбу висишь. Подобрала сиротинку по доброте душевной. Да ты мне в ножки должна кланяться…

Пропускаю тираду мимо ушей. Я здесь много за что должна. Так, что не расплатишься. За то, что держит меня в тесной коморке под самой крышей. За узкую койку с продавленным тюфяком. А то, что работаю по хозяйству с утра до вечера, — это, видимо, так и надо.

Стряхиваю с себя серые лохмотья, которые здесь называют платьем, и натягиваю цветастую тряпку. Коса расплетается, ложась на плечи русой волной. Ладно… может, и правда стоит сказать спасибо. Такая вещь ещё пригодится. В крайнем случае — продать можно.

Тётка замолкает, оценивающе оглядывая меня.

— Марфа, гребень. Пудру неси и сурьму. Сейчас мы из этой бледной немочи красоту делать будем.

Я мысленно закатываю глаза. Терплю, стиснув зубы. Марфа дерёт меня за волосы так, что слёзы наворачиваются сами собой. Гребень скребёт кожу и цепляется за пряди.

Потом она заставляет наклониться и густо подводит брови сурьмой. Следом не жалеет пудры. Белый порошок, больше похожий на муку, щедро ложится на лицо, забивается в поры и стягивает кожу.

— Ну вот, теперь другое дело, — «матушка» довольно лыбится, уперев руки в боки. — Афанасий Порфирьевич будет доволен. Стой пока и жди, когда позовут. Попробуй только сесть и измять платье, — машет перед носом кулаком.

Смотрю исподлобья и выдавливаю улыбку:

— Как скажете, матушка.

«Матушка» довольно зыркает и уходит вместе с Марфой. Ключ щёлкает в замке, запирая дверь.

Я разом выдыхаю. Меня держат взаперти всё время, как я очнулась в этом теле. Чтобы хоть как-то ориентироваться, ставлю чёрточки угольком на стене за кроватью — каждое утро, когда просыпаюсь. Сегодня их было ровно десять.

Всё никак не могу привыкнуть, что всё это — реальность. Что та, прежняя жизнь — не сон.

Кажется, только вчера я жала педаль газа в пол. Новенький «Лексус» — подарок отца на двадцатипятилетие — ревёт мотором, как раненый зверь. Из динамиков хлещет басами так, что в груди вибрирует. Стрелка спидометра ползёт за сотню. Жизнь кажется вечной и невообразимо прекрасной…

А в следующее мгновение я лежу на продавленном тюфяке и сжимаю зубы от боли. В нищенской коморке, где кроме кровати да сундука под окном больше ничего нет.

Это я потом узнала, Марфуша отходила непокорную сиротку чем попадя по наказу «матушки» за неудачную попытку побега. Я ещё удивлялась — зачем им сдалась? Выгнали бы из дома — и дело с концом.

Но у матушки были на меня виды.

Дверь распахивается, и я разом выпрямляюсь. На пороге появляется Марфуша. Кривит в улыбке щербатый рот.

— Пора, Ксюша. Жених приехал.