Княжна Мстиславская

Четвёртая глава. Шуйский

Новые сапоги жёлтой кожи оказались тесноваты, глава Посольского приказа Андрей Щелкалов морщился, отрывался от бумаг, вставал и прохаживался по горнице, наваливаясь на ноги всем телом на каждом шаге.

- Разнашивать надо, - думал дьяк. - Или портянки толстоваты? Из-за этого жмёт, поди?

Он уселся на скамью, закряхтел, поднимая левую ногу на правое колено. Мешало пузо, которое отрастил, сидя в царских приказах. Оскалившись от натуги, Щелкалов стянул сапог, ноге сразу полегчало. Размотал шерстяную портянку, пошевелил покрасневшими пальцами, подумал и решительно снял и второй сапог.

Портянки дьяк бросил на скамью и прошёлся босиком. Но тут же ударился мизинцем ноги об угол сундука, зашипел, плюнул и прихрамывая, вернулся за стол.

Только что приехал гонец из Ковно от московского посольства, ехавшего к императору, в Вену. Сообщал дворянин Иван Лодыженский, что видел по пути, что говорят в разных городах. Такой порядок - рапорты с дороги отправлять, завёл Щелкалов не так давно для посольств, и не зря. Полезные новости можно было узнать, и не с отсрочкой на месяц или полгода, как бывало ранее, и не слухами, по крупицам собранным, пользоваться.

"Писарь Вдушёнок из ратуши, напившись пьяным, кричал в кабаке, что его подвойт обманул. За московского засыльного купца, который пана Доментовича убил, взял откупные, да с писарем не поделился", - читал Щелкалов, потирая пятки босых ног друг об дружку. Хотя и лето, но от пола тянуло холодом, дожди в Москве шли вторую неделю.

Дьяк повертел головой, увидел портянки, сморщившись от неловкого движения, не вставая, дотянулся до них, тяжело выдохнул, обмотал ноги. Стало теплее и Щелкалов принялся читать дальше.

"Это слыхали наши стрельцы, что в кабаке сидели, - дьяк покрутил головой, только бы пировали, собачьи дети! но в этот раз хоть с толком. Продолжил: - Вдушёнок им плакался, что ротмистр Лютый двойную пошлину за купца оплатил и ещё от себя талеров насыпал, а жадный подвойт только два гроша ему и сунул".

Щелкалов откинулся назад, на стену, завешенную кизилбашским ковром, задумался. Лютого он хорошо знал, знал и то, что хочет он за отца отомстить казаку этому, что царь через Бельского с Годуновым в Литву послал. Припомнил и разговор с ним два месяца назад. Неужели этот казак и есть тот купец? Чего он в Ковно делал? Велено было ему, как ведал Щелкалов, ехать через киевское воеводство в Ковель, к Курбскому. Странно это, и ещё непонятно, отчего Лютый, который этому казаку чуть голову не снёс на Москве, даже засаду устроил на Ивановой горке, откупил его? Может, другой купец? Надо поспрошать, когда вернётся казак. Или он сбежал? Ведь про Курбского никаких вестей нет. Ладно, подождём.

"Староста ковельский рассуждал, что король отнимет у детей князя Курбского ковельское староство, - прочитал он дальше и поднял брови, интересное началось, самое интересное. - Князь Андрей волею божией помер наутро после Вознесеньего дня. Сказывали, у него внутри лопнула жила сердечная. Князь Острожский, сказывают, гостил у него, и поехал после похорон в Вильно, просить за детей Курбских".

Щелкалов перекрестился, подняв глаза на иконы, перед которыми тускло мерцала лампадка.

- Царствие тебе небесное, раб божий Андрей, - пробормотал он и вздохнул. Посидев бездвижно минутку, дьяк проглядел грамоту Лодыженского, но более ничего интересного не усмотрел.

Вытащил ноги из-под стола, досадливо глянул на тёплые, но чересчур уж толстые портянки и крикнул слугу. Когда тот вбежал, велел принести портянки льняные.

- На шестке у печки сушатся, - сказал Щелкалов. - Потряси их от пыли да сажи, и тащи быстро сюда. Пошёл!

Пока слуга бегал, дьяк собрал бумаги, босиком дошёл до сундука и уложил их в него. Ключ от сундука сунул в тайный ящик стола.

Вскоре, переобувшись, Щелкалов уже велел запрягать возок, ехать к государю. Тому никто ещё не сообщил о смерти Курбского. За такую весть Иван Васильевич должен хорошо наградить.

Уже сидя в тесном, обитом изнутри золочёной бумагой возке, дьяк размышлял, говорить или нет царю про купца и Лютого? Решил: спросит если, так скажу. А нет, так и не скажет. Казака-колдуна Бельский с Годуновым посылали, пусть и отвечают за него. Посольскому приказу никакого дела до того оборванца нет.

Тёплый пар окутывал тёмную мыльню - поднимаясь вверх, собирался каплями на потолке. Они набухали, падали вниз, на потного банщика, но тот, мокрый с головы до ног, не обращал на это внимания.

Царь лежал на сыром полке лицом вниз, вытянув руки вдоль тела. Банщик не спеша растирал его огромное тело мягкой намыленной тряпкой.

- Справа по боку пройдись, - невнятно сказал Иван Васильевич. - Вот так, хорошо.

Он лежал с прикрытыми глазами и от тепла, сырости его начало клонить в сон. Так бы и уснул здесь, в уютной мыльне. Только тут у него проходила боль в животе и спине, переставала отдаваться в висок острая боль - будто иголкой кто-то тыкал.

Надо идти, скоро вечерня. Отстоять да Годунова выслушать, что там, какие новости по женитьбе на английской царевне. Фёдор Писемский, думный дворянин, опытный служака и удачливый воевода, с прошлого года сидел в Лондоне, для вида договариваясь о военном союзе против Батория, на самом деле решая вопрос о женитьбе московского царя на Марии Гастингс, племяннице королевы Елизаветы.