Княжна-попаданка на острие событий

Глава 13 Шрейдер

— Не забывайте, что вы здесь только по воле императрицы! — доносится крик из кабинета и навстречу мне вылетает высокий худощавый мужчина. — Попомните мои слова! Вам здесь не место! Хирургия — серьезная наука. Она не для женщин!

Мужчина пролетает мимо меня, словно пуля. Он одаряет меня лишь мимолетным взглядом, но и за это мгновение я успеваю заметить ярость в его глазах.

Похоже, здесь дело личное.

Некоторое время стою в дверях, не решаясь войти. Не уверена, что Вера Игнатьевна хочет кого-то видеть. Особенно после подобной перепалки. Но я не могу пройти мимо.

Осторожно приоткрыв дверь, я заглядываю внутрь. В кабинете царит беспорядок: на столе валяются какие-то бумаги, медицинские книги небрежно сброшены на пол, а Вера Игнатьевна стоит у окна, скрестив руки на груди.

Плечи женщины слегка подрагивают. Несмотря на свой рост, она кажется такой маленькой и хрупкой в этот момент, что совсем не похожа на ту Гедройц, которую я видела ранее. Не похожа на ту, о ком так много рассказывали на лекциях в институте.

Тихо вхожу, стараясь привлечь к себе как можно меньше внимания. Присматриваюсь к ней. Не уверена, можно ли ее тревожить.

— Вера Игнатьевна? — все же решаюсь и робко зову ее. — У вас все хорошо?

Женщина вздрагивает и резко оборачивается ко мне. На ее лице читается растерянность, но уже через мгновение оно вновь становится непроницаемым.

— Что-то случилось, Елизавета Павловна? — спрашивает она, будто не слыша моего вопроса. При этом ее голос звучит ровно и спокойно, как всегда.

— Я слышала… у вас тут была небольшая перепалка, — неуверенно начинаю я.

— Все в порядке. Не стоит беспокоиться. Это всего лишь небольшое недоразумение, — отмахивается Вера Игнатьевна, возвращаясь к своему столу и принимаясь собирать бумаги.

Женщина держится уверенно и строго, но я вижу, как дрожат ее пальцы, и понимаю, что все не так просто, как она пытается представить.

— Вера Игнатьевна, пожалуйста, не нужно притворяться. Я вижу, что вам нелегко. Может быть, вам станет легче, если вы расскажете, что произошло? — настаиваю я, подходя ближе.

Пытаюсь вспомнить хоть что-то из жизни Гедройц, но в голову приходят лишь её достижения в медицине. Именно им мы посвящали учебное время.

Тем временем Вера Игнатьевна поднимает на меня взгляд, пронзительный, строгий. Она словно думает, стоит ли мне доверять. Но, наконец, вздохнув, произносит:

— Это был Шрейдер. Главный врач нашей больницы. Впрочем, вы наверняка его узнали.

— Узнала, — киваю я, хотя на самом деле не могла его узнать так как никогда не видела. Даже в учебниках. — Разве он имел право на вас кричать?

— Имел или не имел — дело десятое. Но пока он здесь заведует, жизни мне не будет. Как и любой другой женщине, пожелавшей заняться якобы мужской работой.

— Значит, все дело в том, что вы женщина? — спрашиваю, припоминая, что действительно слышала что-то об этом противостоянии.

— Мужчины не любят, когда их выставляют наравне с нами. А еще больше они не любят, когда заверяют, что мы лучше них.

— Но ведь нет разницы кто лучше, а кто хуже. Мы ведь делаем общее дело! — возмущаюсь, хотя прекрасно понимаю, что здесь возмущениями никак не поможешь.

— Конечно, нет разницы, Елизавета Павловна. В теории. Но в жизни, к сожалению, все иначе. Шрейдер считает, что место женщины — дома, а не в операционной. Он уверен, что наши руки созданы для воспитания детей, а не для спасения жизней. И никакие доводы, никакие мои успешные операции не способны изменить его мнение.

Я молчу, подбирая слова. Вера Игнатьевна, великий хирург, вынуждена оправдываться перед каким-то самодуром лишь потому, что родилась женщиной. Это несправедливо.

Знаю, что в будущем она докажет всему миру свою значимость. Но это будет только в будущем. Сейчас же ей придется терпеть эту несправедливость. Точно, как и мне.

— Вера Игнатьевна, я не знаю, как вам помочь, но знайте, я на вашей стороне. И я верю, что рано или поздно справедливость восторжествует. Ваша работа говорит сама за себя, и я уверена, что многие в этой больнице разделяют мое мнение.

Гедройц слабо улыбается, и в ее глазах появляется благодарность и, даже, нежность. Она больше не кажется мне суровой. Я вижу, что за привычной всем маской скрывается самая настоящая и очень ранимая женщина.

— Спасибо, Елизавета Павловна, — произносит она тихо. — В нашем деле нельзя быть слабой. Как в операционной, так и в общении с другими людьми.

— Я ничего не видела, если вы об этом, — улыбаюсь я ей в ответ.

— Вот и замечательно, — Вера Игнатьевна снова отворачивается, но лишь на мгновение. Затем она словно вспоминает о чем-то важном: — Кстати, Елизавета Павловна, вы уже закончили с полами?

— Закончила, — докладываю уверенно.

— В таком случае, можете навести порядок в операционной. Там, насколько я помню, вы сегодня еще не были.

— Не была, — вздыхаю я. — Была уверена, что в этом помещении порядок кто-то да наведет…

— В наше время слишком мало рук для того, чтобы их пачкать, Елизавета Павловна. А ваши уже испачканы. Так почему бы именно вам не довести начатое до конца?