Код Единения

Глава 9. Кассиан.

*Пол года назад*

Она исчезла.

Слова Тала повисли в воздухе командного центра ледяными осколками. «Открытый технический люк». «Снятый ошейник». «Пустой генератор».

Я взял из его рук металлический ободок. Он был еще теплым от ее кожи. И легким. Слишком легким для того груза, который он теперь представлял. Я сжал его в кулаке, и хрупкая пластмасса затрещала, впиваясь в ладонь. Запах. Ее запах — мыло, пыль архивов и тонкая, терпкая нота страха. Но под ним — сталь. Стальная решимость.

Ярость пришла не волной. Она взорвалась во мне, как сверхновая, белая и немая. Огни на панелях управления вспыхнули и погасли. Глухой гул прошел по корпусу «Серафима». Тал, мой верный, бесстрастный Тал, отступил на шаг, и я мельком увидел в его глазах отблеск первобытного ужаса — не перед архонтом, а перед стихией.

Как. Она. Посмела.

Слова крутились в голове, острые и бессмысленные. Она выбросила мой дар. Плюнула на Код. Сбежала, как вор, через грязный техлюк. Унизила нас обоих. Громкий, животный рев вырвался из моей груди, наполняя помещение не звуком, а чистой, сокрушительной силой воли. Я рухнул на колени, вцепившись пальцами в волосы. Казалось, череп треснет. Не от боли. От невыносимой пустоты, которая вдруг разверзлась в месте, где всего секунду назад была… связь. Была она.

И так же внезапно, как пришла, ярость схлынула. Оставив после себя не пепел, а вечный лед. Тишина стала абсолютной, звенящей. Я медленно поднялся с пола, расправив плечи. Тал замер, ожидая приказа или удара.

— Она думает, что играет в прятки, — мой собственный голос прозвучал чужим, ровным и безжизненным, как голос корабельного компьютера. — Со мной. — Я разжал ладонь. Треснувший ошейник упал на пол с глухим стуком. — Поднять все данные со станции . За последние шесть часов. Каждый корабль, каждую транзакцию, каждую тень. Найти, куда она ушла.

— Мы прочешем все доки, Архонт, — кивнул Тал, уже возвращаясь к своей солдатской выдержке.
— Нет, — я остановил его. — Не мы. Я. Ваша задача — обеспечить мне все данные. И тишину. Никто не должен знать, что она сбежала. Никто.

Охота началась.

Первые недели были адом чистого бешенства. Каждый ложный след, каждый бесполезный доклад зажигал во мне холодный, ядовитый огонь. Я срывался на команде. Зори, моя циничная техник, получила выговор за малейшую заминку в системе слежения. Я изводил себя и всех вокруг, требуя невозможного: найти иголку в стоге сена размером с галактику.

Но гнев — плохое топливо для долгого поиска. Он выгорел, оставив после себя странную, навязчивую… тишину. Ту самую пустоту. Корабль, который раньше был просто машиной, стал склепом. Ее каюта, которую я приказал запечатать, давила на сознание немым укором. Я ловил себя на том, что заказываю в столовой тот самый земной чай, который она иногда пила, и ненавидел его вкус. Ненавидел запах. Но продолжал пить.

Именно тогда я начал чувствовать связь по-настоящему. Не как яркий факел, а как… эхо. Фантомную боль. Сначала это были смутные всплески паники — резкие, колющие. Потом долгие волны усталости и сосредоточенности. Она работала. Где-то. Сидела, склонившись над экранами, как делала это в моей библиотеке. Я научился различать оттенки: легкое раздражение (вероятно, сломавшийся терминал), тупую, грызущую тревогу (мысли о прошлом, о родителях), и редкие, драгоценные искорки… любопытства. Азарта от разгадки. В эти моменты я замирал, стараясь не спугнуть это хрупкое чувство, ловя его, как эфирную музыку.

Я стал одержим этими отзвуками. Они были моим компасом. Я отзывал корабли с одних маршрутов и отправлял на другие, следуя не логике, а этому внутреннему, едва уловимому пульсу. Совет начал роптать. Меня вызывали на дистанционные заседания, требовали отчитаться о «поисках предателя Кейлона». Я отмахивался, кидал им обрывки информации, чтобы отстали. Все остальное стало неважным. Только поиск.

А потом, спустя примерно четыре месяца, случилось нечто новое.

Я проснулся от странного ощущения. Не ее эмоция. Нечто… постороннее. Чужое, но ужасно знакомое. Словно далекий, едва слышный стук второго сердца. Ритм был другой. Быстрый, трепетный, невероятно живой. Он накладывался на знакомый фон ее присутствия, создавая странную, диссонирующую мелодию.

Я сел на койке, в темноте каюты, весь во внимании. Это было не снаружи. Это шло изнутри связи. Из нее.

И меня осенило.

Это было невозможно. Противоречило всем нашим законам биологии. Но Код всегда был выше законов. И это… это объясняло новые оттенки в ее эфирном следе. Глубокую, физическую усталость, которая стала появляться чаще. Вспышки необъяснимого, мягкого спокойствия, приходившие ни с чего. И — самое главное — новый, незнакомый слой страха. Не за себя. За… другого.

Она беременна. Моим ребенком. Нашим ребенком.

Весь мир перевернулся в одно мгновение. Гнев? Он испарился, как капля воды в плазменной горелке. Обида? Смешно. Осталось только одно: всепоглощающее, дикое, первобытное потрясение. А за ним — волна такой яростной, такой абсолютной потребности защитить, что у меня перехватило дыхание.

Она была одна. Напуганная. С моим наследником в чреве, где-то на задворках космоса, без защиты. Получает ли она должный уход? Эти мысли сводила с ума.

С этого дня охота перестала быть местью. Она стала спасением. Я спал по два часа в сутки, иногда и вовсе не спал, живя на мостике, сливаясь с корабельными системами. Каждый новый всплеск ее усталости заставлял мое сердце сжиматься. Я научился улавливать этот новый, двойной ритм — ее и… его. Или ее. Это не имело значения.