Код Гнева

Глава 1

Дверь из тёмного дуба неприветливо скрипнула. Альберт шагнул вовнутрь и в первые секунды не сразу разглядел барную стойку, настолько тёмным показался ему сам бар. В оформлении зала преобладали багровые оттенки, которые лишь немного разбавляли горящие неоном ярко-зелёные круглые светильники над затемнёнными окнами. Одна из стен, прямо за барной стойкой, была густо усеяна дорожными знаками всех видов и мастей.

У Альберта скользнула мысль, что дизайнер этого интерьера черпал вдохновение на дне не одного хайбола.

Шёл седьмой час.

До заката оставалось ещё часа четыре, душная южная жара уже спала, но в баре было всего несколько посетителей. Юг Аппай, относительно безопасная часть провинции, нищенствовал, и не каждый мог сейчас позволить себе провести время в кабаках, расслабляясь с друзьями.

Альберт, не колеблясь, выбрал дальний угловой столик. Но, даже видя весь зал и чувствуя спиной стену, он не мог полностью расслабиться. Ему приходилось контролировать себя и не оглядывать других посетителей бара чересчур внимательно. Привычка, которая сложилась у него за последние семь лет: всегда следи, кто заходит и выходит из помещения, отмечай каждую деталь, — ты не знаешь, кто ведёт сейчас на тебя охоту.

Много лет назад, когда Альберту пришлось взяться за дело об интернатах «Святой Анны», его босс, Джулиус Доун, ворчливый и склочный, приземлил Альберта одной фразой: «Ты хочешь открыть сезон охоты на волков? — голос Джулиуса звучал, как всегда, ядовито. — Для этого надо быть как минимум волчатником, а ты ещё щенок грёбаный».

Депрессивно, но честно. Честно, но депрессивно. Похоже, что эти два определения ещё долго будут идти рука об руку, и у Альберта уже нет никакой уверенности в том, что когда-нибудь они распрощаются.

Да, именно щенок. Влюбился как последний дурак, потерял лицензию, работу, вернулся на пузе под дядькино крыло, чуть не спился и поклялся с бабами больше дела не иметь. Потом — семь долгих лет войны.

Всё это время Альберт со своей частью переходил от села к селу, от города к городу. Да, стрелял, да, убивал, удивлялся себе самому — сколько же в нём оказалось холодной бешеной ярости и ненависти. Но и говорил с людьми, со всеми, кого встречал на своём пути, и постепенно тот Альберт Лаккара, довоенный, амбициозный, но наивный, ушёл куда-то глубоко. В нём не осталось бы и капли человечности за эти семь лет, в нём не осталось бы ничего от себя самого, но он говорил с людьми, слушал и собирал их истории, чтобы с окончанием войны стать кем-то новым. Голосом своего народа.

Война однажды закончится, и он вернётся. Он собрал сотни свидетельств о преступлениях «Святой Анны», все они хранились в безопасном месте, и за всё придётся ответить МакВитторсу, Уэллсам и Стюартам. Ответить согласно букве закона: только в этом Альберт видел подлинную справедливость. Да, он должен вернуться. И сделать так, чтобы его услышали.

Официантка, вертлявая и бойкая, в коротком чёрном топе, обнажавшем живот, и не менее короткой чёрной юбке-клёш, поставила на стол пиво и мазнула по Альберту томным взглядом, но тот притворился, что ничего не заметил.

Хайболы тут оказались под стать общему интерьеру — с чёрным матовым покрытием. Альберт, задумавшись, разглядывал своё отражение на поверхности тёмного стекла. Разменяв четвёртый десяток, возмужав, заматерев, он внушал окружающим уважение, казался баловнем судьбы и любимцем женщин. В действительности же был профессионалом до кончиков ногтей, скромным и сдержанным во всём. Если бы каким-то чудом в бар сейчас зашёл приятель из его прошлой жизни, он ни за что не узнал бы в этом широкоплечем атлете полунищего студента с тощей шеей, торчавшей из ворота поношенной куртки. Его лицо, утратив юношескую мягкость, приобрело серьёзное и властное выражение. «Умён и честолюбив», — говорили о нём боссы. В частной военной компании «Амарог», которая целиком создавалась на деньги Смита, он был на отличном счету. Другие компании тоже нередко прибегали к его услугам, и если до войны между этими компаниями и существовало соперничество, то после событий в Бадкуре всех их объединяло одно: любовь к родине и потребность стоять до последнего.

Почти вековой конфликт между Аппайями и Левантидами достиг своего апогея семь лет назад. О возможности войны после теракта, унёсшего жизнь премьер-министра Пола Стюарта, разговоры на кухнях возникали, но на самом деле никто не знал с точностью, что произойдёт, и никто не мог предсказать ближайшее будущее. Новый премьер, продолжая политику жёсткой ассимиляции, сократил количество факультетов на аппийском языке — а их даже в университете Бадкура было немного, — и парламент принял закон о запрете ведения любой документации на аппийском. Разобщённая провинция, в которой использовали как минимум с десяток наречий, сдалась бы без шума, но в Бадкуре, столице Аппай, в которой говорили на самом чистом, литературном аппийском, студенты неожиданно вышли на улицу с протестом. С одним из тех мирных протестов, которые заканчиваются кровью.

Не с лёгкой руки протестующих.

Студенты ночевали перед Зданием Правительства в Бадкуре, не пропускали роскошные тачки чинуш, и тогдашний премьер не нашёл ничего лучшего, чем обратиться к федеральному правительству за помощью.

В город вошли танки. Альберт хорошо запомнил рассказы старшего брата. Тот лежал под столом, закрывая телом детей, жена только тихонько всхлипывала, а по квартире свистели пули. Никто не смог дать внятный ответ: зачем надо было стрелять по детям и давить танками мирных жителей. Но эта ночь стала началом ада.

Альберт провёл рукой по тёмному ёжику волос, поскрёб макушку. Окинул взглядом соседние столики, а потом уткнулся в свой смартфон, прокручивая ленту новостей. Он опять случайно нарвался на разговоры о тупости аппийского народа и отсталости, о коррупции, о невозможности выиграть войну с таким руководством, о нефункциональности аппийской национальной армии. Беседа шла, естественно, на аппийском языке, в ней принимали участие люди, получившие образование в университете Бадкура, бывшие в разное время элементами аппийского производства, частью политического и хозяйственного механизма той самой провинции, на которую теперь дружно, все вместе и врозь, плевали и мочились. Альберту в этот момент захотелось всех их спросить: а это не вы ли, ребята, сами и воровали, «химичили», вносили свой посильный вклад в общегосударственную коррупцию, не вы ли плоть от плоти детища этой земли или, напротив, не ваш ли она плоть от плоти ребёнок? Неужто вы жили в других Аппайях, в особой автономной области, являя собой остальным недоразвитым аппийцам образчики высокой порядочности, рафинированной интеллигентности и утрированной гражданственности?