Код одержимости

Глава № 1 Моника Лью

Лента. Свайп. Профиль. Ещё один. Ещё.

Я листала ленту так, будто от этого зависела моя жизнь — или хотя бы то, что от неё осталось: жалкие крохи самоуважения, которые рассыпались с каждым новым «ты мне нравишься».

Очередной профиль, очередная фальшивая улыбка, очередной парень, который через пять минут напишет «чё как», а потом сольётся в эту чёртову цифровую пустоту, будто меня и не было.

Пальцы скользили по экрану с отработанной до автоматизма жестокостью — я смахивала влево, влево, влево, как будто вычёркивала из реальности всех этих пустых, одинаковых, ничего не стоящих людей. И каждый свайп отдавался внутри чем-то горьким, едким, почти ядовитым: эта бесконечная охота за вниманием выжигала изнутри, превращая меня в собственную тень.

— Ну давай же, удиви меня, — шептала я сквозь стиснутые зубы, впиваясь взглядом в очередную фотографию. — Хоть кто-нибудь сделай что-то, что не будет пахнуть дешёвым отчаянием.

Но экраны продолжали светиться одинаковой, тошнотворной фальшью: идеальные ракурсы, выверенные позы, слова, которые ничего не стоили.

А потом снова то же самое: «ты нравишься», «классное фото», «чё как».

И тишина. Такая густая, липкая, будто я проваливалась в неё, как в болото. Эти парни не хотели меня — они хотели галочку напротив очередного профиля, трофей, который можно бросить, когда надоест. И я позволяла им это, снова и снова, как мазохистка, тыкающаяся в оголённые провода в надежде почувствовать хоть что-то настоящее.

Экран мигнул, высветил ещё одно уведомление — и я рассмеялась, коротко и зло, потому что это было уже несмешно.

Это было грязно. Токсично. Как зависимость, от которой не избавиться, потому что она стала частью меня.

— Ещё один, — прошипела я, проводя пальцем по стеклу. — Ещё один, и я остановлюсь. Обещаю.

Но мы обе знали, что это ложь.

Нелепая, блять, ситуация. Найти нормального мужика.

Да как? Откуда?

Всё моё окружение — сплошные девушки, процентов восемьдесят, не меньше. Остальные двадцать — коллеги.

И тут вообще цирк: у одних уже пара, у других возраст — за сорок, будто я себе деда ищу, а остальные — молодёжь, младше меня лет на пять, а то и больше. И ладно бы типажи совпадали, но половина вообще не в моём вкусе. А если даже закрыть на это глаза, то эту вонь от неухоженного мужика не перебить никаким парфюмом. Она въедается в нос, в кожу, в саму суть вечера — и всё, вечер слит.

Самое простое, вроде бы, — познакомиться. Ага, как же. Сколько раз я уже просила друзей: «Познакомьте с кем-нибудь». И каждый раз — новая отмазка. Кто-то просто в отказную уходил, будто я не парня прошу найти, а кредит на себя оформить.

«Времени нет», «желания нет», «он сам ни с кем не хочет» — да сколько можно?

Эти «ит. д. и т. п.» уже звучали как издевательство, как заранее заготовленный шаблон, чтобы не париться и не лезть в чужую жизнь.

Так и шли недели, месяцы, год… Год, за который я успела выучить наизусть все эти вежливые, а наделе — холодные отговорки. Внутри всё кипело, хотелось выговориться, сбросить этот груз, пожаловаться на жизнь, просто услышать: «Да, это несправедливо, ты не одна такая». Хотелось, чтобы подруга сказала хоть что-то, кроме дежурного «потом поговорим».

Мне не терпелось вывалить на неё все эти неприятные новости, обсудить, разобрать по косточкам, понять, что вообще делать дальше. Ведь одна голова хорошо, а две — быстрей думают. Иногда в разговоре умные мысли сами собой всплывают, будто из ниоткуда.

Но стоило только подумать о звонке, как внутри всё опускалось. Я вспомнила, что ей в последнее время не до меня. Её жизнь кипела, а моя будто застыла в каком-то сером, вязком болоте.

А ещё эта фальшивая история, которую я тянула с зимы, чтобы выглядеть в её глазах чуть лучше, чуть успешнее, чуть менее потерянной. Каждый раз, когда она спрашивала: «Как дела с личной жизнью?», я натягивала улыбку и выдавала очередную порцию полуправды, которая с каждым разом становилась всё тяжелее. И теперь, когда хотелось просто честно сказать: «Я устала, я запуталась, мне плохо», — язык не поворачивался. Потому что признаться в этом значило признать, что вся эта показуха была пустой тратой сил.

И вот я сидела, сжимала телефон в пальцах, чувствуя, как ногти впиваются в пластик, и понимала: рассказывать ей ничего не хочется.

Желание просто выговориться разбивалось о стену этой фальши, которую я сама же и выстроила.

«Да гори оно огнём», — прошипела я, отбрасывая телефон на стол так, что он чуть не соскользнул на пол.

В груди всё сжималось в тугой, болезненный узел — смесь обиды, усталости и злости на саму себя за то, что позволила этой игре зайти так далеко.

Эти отношения — даже не отношения, а их бледная тень, эта бесконечная погоня за чьим-то вниманием и попытками казаться не такой одинокой — были токсичными до мозга костей. Они травили меня изнутри, капля за каплей, и хуже всего было то, что я сама добровольно подставляла руку под этот яд, убеждая себя, что так надо. Что это временно. Что скоро всё наладится.

Но тишина в комнате, тяжёлая и густая, шептала совсем другое.

И вот если бы я была уродиной… Всё было бы проще. Я бы просто приняла это как данность, как приговор, и жила бы дальше, не оглядываясь на каждый взгляд, не ловя в чужих глазах этот скользкий, оценивающий блеск — будто меня раскладывали по полочкам: бёдра, грудь, лицо, и в конце ставили невидимую оценку.Согласилась бы, что в этой жизни буду одна — и точка.

Никаких ожиданий, никакой боли от того, что тебя снова не выбрали, будто ты — неудачный лот на распродаже.

Но нет же.

Зал — пять раз в неделю, без пропусков, даже когда ноги отваливались, а в голове гудело от усталости так, что хотелось просто рухнуть прямо на прорезиненный пол и не шевелиться. Моя фигура подтянута до предела, задница — как орех, твёрдая, упругая, результат сотен выпадов и приседаний до дрожи в мышцах, до тех самых судорог, от которых по ночам сводило икры, и я шипела сквозь зубы, разминая их пальцами до синяков. Грудь — подтянутая двоечка: не слишком много, не слишком мало, ровно то, что смотрится органично, подчёркивает талию, делает силуэт хищным и аккуратным одновременно.