Кодекс лжецов

Глава 1

Иногда выбор — это не между добром и злом. Это между одним злом и другим.

Однажды Рильке сказал, «любовь — это два одиночества, которые защищают, касаются и приветствуют друг друга». Любовь — это встреча двух миров, вспышка узнавания, которая ломает стены вокруг сердца. Верность же... Верность — это прочная стена. День за днем, выбор за выбором, строительство общего дома на фундаменте того самого первого узнавания.

Может ли эта ослепительная вспышка — любовь — ужиться с карьерой, семьей, друзьями и круговоротом повседневных проблем? И способен ли дом, сложенный из верности, устоять, когда его обитатели рвутся к разным вершинам? У меня было все. По крайней мере, я свято в это верила. Любовь, которая заставляла сердце биться чаще. Любимая работа. Семья. Друзья. И брак — тот самый дом из любви, верности, казавшийся нерушимой крепостью. Идеальный треугольник успеха. Или... совершенная иллюзия?..

***

С трудом открыв глаза, посмотрела в окно, за которым виднелось темное пасмурное небо. Хотя вчера прогноз погоды обещал солнце. Устало вздохнув и протерев глаза, грозящиеся вот-вот закрыться, потянулась к прикроватной тумбе, подхватила телефон, посмотрела на время. Одиннадцать утра.

Я легла спать всего шесть часов назад, закончив последние штрихи картины, которую планировала добавить к завтрашней выставке. За сутки предстояло еще столько всего сделать, а силы уже были на исходе. К открытию выставки в галерее я готовилась практически год. Работала ночами напролет. Ночь для меня была идеальным временем для работы. А если еще добавить джаз, то получалось великолепное сочетание. Казалось, что ночью открываются иные грани сознания, обнажая голую правду происходящего.

Лучшее время суток мы с мужем определяли по-разному. Он любил день, предпочитая ночью спать, я любила ночь, потому что именно тогда приходило вдохновение и лучше работалось. Без исключения все наши знакомые и друзья удивлялись, как мы существуем вместе при таком-то графике и при этом счастливо живем в браке. Наши жизненные ритмы редко совпадали, мы будто двигались по параллельным орбитам, изредка пересекаясь. Но при этом умудрялись находить время друг для друга. Жаль, что это было редко. Но в этих редких моментах была какая-то магия, словно мы заново открывали друг друга, удивляясь, как два таких разных человека могут составлять одно целое.

Обернувшись, посмотрела на соседнюю сторону кровати. Подушка была смята, потрогала ее — уже остыла. Кирилл давно ушел на работу. Он вставал рано иногда даже заставал меня еще за работой в мастерской. Бывало, я настолько увлекалась, что теряла счет времени, забываясь в работе.

Устало вздохнув, поднялась с кровати и прошла в ванную комнату, быстро приняла горячий душ и, накинув тонкий хлопковый халат, прошагала босиком на кухню. На столе лежала записка от мужа: «Уехал на работу. Люблю. Целую. Не забудь поесть», а рядом с запиской — небольшая белая роза. На губах сама собой расцвела улыбка. Кирилл меня любил. Иногда я задавалась вопросом: за что мне это счастье? Ведь из более четырех миллиардов всех женщин, живущих на земле, он выбрал именно меня. В такие моменты все тревоги и сомнения отступали, уступая место тихому, теплому чувству защищенности. Казалось, что этот маленький ритуал (записка и цветок) был нашим языком, на котором говорила наша любовь, когда не хватало слов или времени.

Цветок так и манил, чтобы его взяли и вдохнули сладковатый запах розы. Что я и сделала. Не удержалась. Гладкий белоснежный бутон коснулся крыльев носа, и я вдохнула приятный цветочный аромат. Обожаю мужа. От его маленьких, но таких значимых знаков внимания настроение всегда устремлялось вверх. Даже пасмурная погода, которая пару минут назад виделась отвратительной, уже не казалось такой плохой. Однако сегодня, сквозь привычную нежность, пробивалась тонкая иголочка беспокойства. В последнее время в его заботе появилась какая-то автоматичность, будто он выполнял заученный ритуал. Может, это просто усталость? Или мне мерещится? Я отогнала эти мысли, как всегда, убедив себя, что вижу проблемы там, где их нет.

На завтрак и сборы ушел час. А еще спустя сорок минут я уже стояла в своей галерее, наблюдая, как аккуратно вешают картины и подготавливают зал к завтрашнему вечеру.

— Полина Савельевна. — Подошла помощница Анна. Студентка третьего курса института искусств, работающая на полторы ставки в моей галерее личной помощницей. — Ваша мама просила ей перезвонить. Не смогла дозвониться до вас.

Мама. От нее никуда не скроешься. Достанет из-под земли. Не то чтобы мы очень уж друг друга не любили, нет. Просто у нас с самого моего детства была обоюдная неприязнь. А началось все это с момента, как родился младший брат, которого я и по сей день обожаю.

Мама видела во мне неудачное повторение отца — такого же мечтателя, неспособного на «настоящее» дело. Ее мир был выстроен из четких правил и амбиций, а мой — из красок и полутонов, которые она отказывалась понимать.

Пока у меня хорошее настроение, матери звонить точно не буду, а иначе она мигом его испортит, а еще работать сегодня целый день и решать важные вопросы, для чего голова должна быть холодной.

Но только стоило об этом подумать, как телефон в сумочке зазвонил. Достав его, взглянула на дисплей, и промелькнула мысль не отвечать на вызов, только родительница не отстанет. Будет трезвонить, и хорошо, если сама не придет, а она может.

Я глубоко вздохнула, набираясь терпения, и ответила на вызов.

— Привет, мама.

— Это правда?! — без приветствия завопила она в трубку так, что пришлось телефон убрать от уха, а помощница тут же скрылась. Чтобы никто больше не услышал этих воплей, я пошла в кабинет и закрыла за собой дверь.

— О чем ты?

— Ты позвала его на завтрашнюю выставку?

— Кого его, мама?

С этой женщиной было невозможно вести разговор. Мать никогда не забывала напоминать, какая ее дочь бездарность. Такая же неудачница, как и отец. Я никогда не была для матери идеальным ребенком, скорее живое разочарование, несмотря на то, что всегда пыталась ей угодить. Зато братишка был для нее всем. Коля музыкант, бунтарь и прожигатель жизни, но матери на это было плевать. Она всячески заботилась о нем холила и лелеяла, позабыв о том, что ее маленькому любимому мальчику уже двадцать пять лет. Его хаос она считала гениальностью, а мой порядок — бездушием. В ее глазах я навсегда оставалась той девочкой-подростком, которая осмелилась променять блестящее будущее музыканта на «грязные тряпки и мазню».