Кофе с корицей и пеплом

Пролог

Шампанское было лишним.
Лера поняла это, когда мир начал мягко покачиваться, а лицо Димы на другом конце стола — расплываться и двоиться. Она зажмурилась и мотнула головой. Не помогло.
— Эй, Рыжая, полегче, — Егор наклонился к ней, забирая бокал. — Ты сдала экзамены, а не выиграла мировую войну.
— Почти одно и то же, — пробормотала она, но бокал отдала.
За столом гудел ужин. Родители Леры и Егора расстарались: салаты в хрустальных вазочках, мамина фирменная утка, торт с безе, который Лера обожала с детства. Собрались родственники — тётя Вера с мужем, двоюродный дядя Коля, который вечно рассказывал одни и те же истории, соседи по лестничной клетке. Из компании Егора пришли только Ника и Мира — сидели рядышком, переглядывались, перешёптывались.
И Дима.
Он сидел напротив, через два стула от Егора. Тёмная рубашка с закатанными рукавами, серые глаза, скупая улыбка, которую он выдавал редко и только когда кто-то говорил действительно смешное. Лера смотрела на него весь вечер — украдкой, короткими взглядами, как воровка. И каждый раз, когда он поворачивал голову в её сторону, она отводила глаза.
Трусиха.
— За Валерию! — дядя Коля поднял рюмку. — За нашу золотую медалистку!
Все зашумели, зазвенели бокалы. Лера улыбнулась, пригубила шампанское, которое Егор всё-таки вернул. Мама тихо сказала: «Местный архитектурный — хороший вуз, дочка. Подумай». Она кивнула, не вникая. Ей было всё равно, какой вуз, какой город, какая специальность. В этот момент имело значение только одно: он здесь. Он рядом. И она до сих пор ничего ему не сказала.
Когда гости начали расходиться, Лера стояла в прихожей и смотрела, как Дима надевает лёгкую куртку. Он попрощался с её родителями — вежливо, коротко. С Егором обменялся рукопожатием. Кивнул Нике и Мире. А ей — просто бросил: «Поздравляю, Лера. Молодец».
И ушёл.
Что-то внутри неё оборвалось. Она смотрела на закрывшуюся дверь и чувствовала, как к горлу подкатывает — что? Злость? Отчаяние? Алкоголь? Всё сразу.
— Лер, ты чего? — Мира тронула её за плечо.
— Ничего. Всё нормально.
Ника перехватила её взгляд и нахмурилась. Ничего не сказала, но Лера видела: она поняла. Или догадалась. Ника вообще многое замечала.
Лера дождалась, пока последние гости разойдутся, пока родители уберут со стола и уйдут в спальню, а Егор запрется в своей комнате. Потом быстро переоделась в джинсы и футболку, схватила телефон, вызвала такси. Сердце колотилось так, что звенело в ушах. Может, это шампанское. Может, страх. Может, и то и другое.
Таксист попался молчаливый — и хорошо. Она смотрела в окно на пролетающий мимо ночной Верейск, на жёлтые фонари, на тёмную реку за парапетом. Четыре года она знала его. Четыре года — от первой детской неприязни до сегодняшнего вечера, когда он сказал «молодец» и ушёл, даже не оглянувшись. Она больше не могла носить это в себе. Лучше получить отказ, чем сойти с ума от неизвестности.
Так она думала.
У дома Громовых горел свет. Она знала, где он живёт, — бывала здесь с Егором пару раз. Подъезд, третий этаж, железная дверь. Лера нажала на звонок и замерла.
Он открыл не сразу. Секунд через десять — дверь распахнулась, и Дима застыл на пороге.
— Лера?
В его голосе было всё сразу: удивление, непонимание, тревога. Он был в домашней футболке, волосы взъерошены, на щеке — след от подушки. Не спал. Или уже лёг.
— Что ты здесь делаешь? Что-то случилось?
Она шагнула вперёд. Он не загородил проход — и она оказалась в прихожей, в нескольких сантиметрах от него. От неё пахло шампанским и летней ночью. Волосы растрепались, глаза горели.
— Я должна тебе кое-что сказать, — голос дрожал, но она заставила себя говорить. — Прямо сейчас.
Он закрыл дверь. Скрестил руки на груди — будто выстраивал оборону.
— Ты пьяна? — спросил он.
— Немного. Но это неважно. Просто послушай меня, ладно?
Она облизала пересохшие губы. Слова, которые она прокручивала в голове годами — в душе, перед сном, перед зеркалом, — сейчас разбегались как тараканы.
— Ты мне нравишься, — выпалила она. — Давно. С четырнадцати лет, кажется.
Тишина. Лицо Димы не изменилось — ни одна мышца не дрогнула.
— Я не знаю, как это выключить, — продолжала она, чувствуя, как горят щёки. — Я пыталась. Пыталась убедить себя, что это детская глупость, что пройдёт. Но не проходит. Когда ты рядом, я… Ты для меня всё. Я просто хотела, чтобы ты знал.
Она замолчала. В висках стучало. Она смотрела на него снизу вверх и ждала. Чего угодно — хоть слова, хоть жеста.
— Лера, — сказал он наконец. Голос — ровный, спокойный. Чужой. — Давай я вызову тебе такси.
— Что? — она моргнула.
— Ты пьяна. Ты не понимаешь, что говоришь. Завтра ты проснёшься и сама будешь жалеть об этом разговоре.
— Я не жалею, — голос ломался, но она держалась. — Я знаю, что говорю. Ответь мне. Пожалуйста.
Он выдохнул. Долгий, тяжёлый выдох. Потёр переносицу — жест, который она много раз видела у Егора, когда тот собирался сказать что-то неприятное.
— Ты ещё ребёнок, Лера.
Её будто ударили. Не по лицу — под дых. Воздух кончился.
— Ребёнок? — прошептала она. — Ты думаешь, я не знаю, что чувствую?
— Тебе восемнадцать. Ты только что закончила школу. У тебя вся жизнь впереди.
— А у тебя, значит, уже позади? — она почти кричала. — Ты на шесть лет старше, а говоришь как старик!
— Я старше, — сказал он ровно. — У меня компания в долгах, двое детей, которых нужно поднимать, мать, которая едва выкарабкалась из депрессии. Я не тот человек, который тебе нужен.
— Кто дал тебе право решать, что мне нужно?
Он не ответил. Просто смотрел на неё — и молчал. От этого молчания было больнее, чем от любых слов. Лера стояла посреди его прихожей, пьяная, униженная, и чувствовала, как внутри что-то умирает.
— Ты просто трус, — сказала она тихо. — Ты боишься. Не моего возраста. Не Егора. Ты боишься чувствовать. Ты боишься того, что между нами.
Дима не шевельнулся. Его лицо — каменное. Но она видела: что-то мелькнуло в глазах. На долю секунды. И исчезло.
— Такси, — сказал он. — Давай я вызову.
Она развернулась и вышла. Дверь за ней закрылась — мягко, без хлопка. Как будто ничего не случилось. Как будто она не вывернула перед ним душу. Как будто её не существовало.
В такси она не плакала. Держалась из последних сил — вцепилась в край сиденья и смотрела в окно невидящим взглядом. Город проплывал мимо, равнодушный и чужой. Только в подъезде, когда лифт пополз на пятый этаж, слёзы прорвались — горячие, злые. Она уткнулась лбом в холодную стену и глухо заскулила. Хорошо, что никто не видел.
Дома она тихо, чтобы не разбудить родителей, прошла в свою комнату. Села на кровать. Достала телефон. Открыла чат с Димой. Хотела написать что-то — и не смогла. Просто удалила переписку. Потом восстановила. Снова удалила.
Утром она проснулась с тяжёлой головой и одним-единственным желанием: уехать. Как можно дальше. Куда угодно, лишь бы не видеть его, не слышать, не вспоминать.
За завтраком мама снова завела разговор о местном архитектурном, но Лера перебила:
— Я подала документы в столицу.
— Что? — мама замерла с чайником в руке. — Но мы же говорили…
— Я хочу в столицу.
Егор, сидевший напротив, оторвался от телефона и удивлённо поднял брови:
— Ты же вроде хотела здесь. Что случилось?
— Ничего. Просто передумала.
Он пожал плечами и вернулся к телефону. Мама ещё что-то говорила — про дорогую квартиру, про сложности, про то, что надо было предупредить. Лера слушала вполуха. Всё уже было решено.
Нике она позвонила сама. Коротко: «Я уезжаю в столицу». Ника помолчала — и сказала только: «Я ему башку откручу когда-нибудь». Лера не стала уточнять, о ком речь. Ника знала.
Мире написала сообщением — длинным, сбивчивым. Мира ответила через час: «Ты всё правильно делаешь. Уезжай. Но когда-нибудь тебе придётся вернуться и разобраться с этим до конца».
Лера прочитала — и не ответила.
Через две недели она сидела в поезде «Верейск — Москва» и смотрела, как за окном исчезает город. Кривая берёза у подъезда. Турник во дворе. Набережная. Его лицо.
Она поклялась себе: больше никогда. Ни слезинки. Ни слова. Ни мысли.
Эта клятва продержалась четыре года.