Кофе. Сборник рассказов

Дядя Гена

Он держал её руку осторожно, словно бабочку, случайно севшую на ладонь.
— Три года... В плену... Потом два... Документы... Хотел просто увидеть тебя, — слова странного, седого старика доносились до меня издалека.
— Пошли, тебе покажу глину, она как мел, прикинь? Как мел! Рядом тут, — глаза Нади, моей лучшей подружки, сверкнули нетерпеливо.
— Постой. Я, вроде, знаю его, — отмахнулась я.
— Пошлииии, — занудила Надька, — взрослые же, сами разберутся. Пошли!

*****************

У дяди Гены черные буйные кудри, острый тонкий нос и черные же глаза. Непривычная внешность, чужая. Чужак. Таких много живет в соседнем холе общежития, одни сменяют других так часто, что запомнить их нет никакой возможности.

"Командировочные", с некоторой долей надменности выговаривает тетя Люба, необъятных размеров вахтëрша, а постоянные жильцы смотрят настороженно.

Чужаки. Чужие.

"Чужак" — читается во взгляде матери, когда он, этот человек с черными глазами, пытается ей что-то объяснить, бурно жестикулируя руками. Она проходит мимо, оттолкнув его плечом и гордо подняв подбородок. Чужак!

— Эй, ребятня! — глаза-маслины смотрят хитро и добро, сосед улыбается, — идëм, угощаю! И ты, идём! Идëм, не бойся!
Я тяну неуверенно руку: бабушка не разрешает жвачки, мама — никогда не покупает.

Но ведь так хочется! Рука сама тянется к целой упаковке жвачек и берет одну, осторожно и недоверчиво. Ноги тут же уносят прочь — подальше от чужака. Дядя Гена смеëтся.

********************

Дядя Гена играет на каком-то инструменте — навроде банджо или мандалины. Ну как играет — больше отбивает пальцами по задней стороне затейливый ритм, повернув инструмент струнами к себе.

Ребятня из нашего хола радостно отплясывает вокруг. Последнее время мы ждëм его, словно Деда Мороза — то шоколадки принесëт и всем раздаст, то сладкие персики, то сказку расскажет...

А сегодня, вот, играет.
Мать, выйдя из комнаты, прислоняется к дальней стене, скрещиват руки на груди и рассматривает его — очень внимательно и несколько сердито, из под нахмуренных бровей.

А он улыбается ей — очень мягко и открыто, по доброму. Он всегда так улыбается.

*******************

"Хозпромтовары" — гласит надпись над магазином. Я стою, разинув рот, разглядывая игрушки.
— Ну, выбрала? — сильные руки подхватывают меня под подмышки, и поднимают вверх, что бы мне лучше было видно полку с большими плюшевыми игрушками, которая была на самом верху дальней витрины.
— Да, выбрала! Эту! — сердце замирает от восторга и предвкушения, палец указывает на рыжую утку с кудряшками и в затейливом платье, — эту!
Игрушка перекачевывает мне в руки.

******************

— Смотри, бабушке ничего про дядю Гену не болтай. Я сама расскажу. Потом. Мне на работу. Начальство, проверка. Понимаешь? — мама поправляла на мне моë любимое голубое платье с белыми рюшами, — утку то оставь, чего вцепилась? Лаааадно. Смотри сама. Он тебя из сада заберëт и бабушке отведëт. Бабушке скажешь, что знакомый просто.

Всë поняла? Я кивнула.

Бабушка глянула на дядю Гену хмуро и подозрительно. Как-то неодобрительно даже. И чего она? А когда за ним закрылись тяжелые деревянные ворота дедушкиного дома, присела передо мной на корточки, и спросила, что это за дядя меня привëл.
— Это дядя Гена. Они с мамой дружат. Но мама тебе не велела говорить, — рапартую я со всей честностью пятилетнего ребëнка, а затем сникаю, понимая, что проболталась. И тут же, словно оправдываясь, выставляю перед собой игрушечную утку, — он хороший, очень. Он мне Понку подарил!

*********************

— Всё будет хорошо. Я разведаю, как там, как обстановка, своих предупрежу, и приеду за вами. Оль, слышишь? Не спокойно там. Так лучше будет, — мать мелко кивает, вроде бы — соглашаясь. Но сама она бледная, словно мел, а губы поджаты, — всё будет хорошо. Свадьбу сыграем. Хочешь — тут. Хочешь — там? Слышишь, Ольга? Всё будет хорошо.

Мать кивает. А он держит её руку осторожно, словно бабочку, случайно севшую на ладонь.

*********************

— Да не мог он так поступить, Оль. Ну не мог. Не похож он... На этих, — тетя Ирина неопределëно взмахивает пухлой рукой, — чего я его, не видела, что ли? Адрес, адрес матери оставил? Ну? Ну так и напиши. Чего? О, ишь ты, гордая! Напиши!

*******************

Никогда не видела, как мама плачет. А тут она ушла, ушла на дальний балкон чужого хола и села там с письмом. Когда я нашла её, письмо было больше похоже на мокрую тряпку, по которой не аккуратными кляксами плыли чернила букв.
— Мамочка, почему ты плачешь?
— Птичку жалко, — она хлюпнула носом, а затем скомкала то, что осталось от письма, встала, и, взяв меня за руку, повела назад, в нашу комнату.

**********************

Он держал её руку осторожно, словно бабочку, случайно севшую на ладонь.
— Три года... В плену... Потом два... Документы... Хотел просто увидеть тебя, — слова странного, седого старика доносились до меня издалека.
— Пошли, тебе покажу глину, она как мел, прикинь? Как мел! Рядом тут, — глаза Нади, моей лучшей подружки, сверкнули нетерпеливо.
— Постой. Я, вроде, знаю его, — отмахнулась я.
— Пошлииии, — занудила Надька, — взрослые же, сами разберутся. Пошли!

Я оглядываюсь.
Старик говорит что-то матери.

А я вижу, что папа стоит за воротам.
Хотя тогда папой я его ещё не зову. Зову Дядей Мишей.
Михаил, огромный, словно медведь, деревенский мужик, появился в нашем с мамой мирке четыре года назад.

И появился, так же, как медведь — в малиннике. Так мама говорит. И улыбается.

Точнее так — повез маму за малиной вместе с её подругой в первый раз. Приглядывался. А во второй раз за малиной повёз — и там же, в малиннике, предложение сделал.

Они год встречались потом ещё, а как мне пришла пора в школу идти, к нему насовсем в деревню переехали.

Старик говорит что-то маме. Она отвечает что-то, далеко, слов не разобрать. Он кивает, разворачивается и уходит, резко и решительно. А она стоит ещё какое-то время, словно каменное изваяние, пока Надька, наконец, не утягивает меня за поворот — смотреть белую глину.