Кофе. Сборник рассказов

Слепой бог

Ветер запел в флейту ливневых стоков, заиграл на кифаре проводов, засвистел в вистл стальных тросов.

Куча живописных лохмотьев, лежащая на награмождении картонных коробок, потоптанных сосновых веток, другого тряпья и ещё какого-то невообразимого хлама зашевелилась, поползла змеями тряпичных полосок, проросла клочковатой бородой.
– Ууууу, проклятущий, разорался! – из тряпок высунулась жилистая рука с узловатыми пальцами, пошарила вокруг, и, найдя кривую толстую палку, с неожиданной силой швырнула её вверх. Палка полетела по красивой параболе, почти достигла продольной балки моста. Ветер взвизгнул, взвыл обиженным вурдалаком , и, разгневанный, улетел кидаться ледяными брызгами в незадачливых лодочников, которым не посчастливилось встретить в этот час его на реке.

Далл окончательно проснулся и сел, открыв свои совершенно белые глаза.
– Далл! Далушка! Посетители к тебе! – Костлявый, подобострастно склонившись, кособоким крабом рванул к яростно чешущему после сна бороду старику.
Далл прекратил своё занятие, и, выразительно рыкнув, махнул рукой туда, куда улетела палка.
– Понял, понял, сейчас всё будет, – примирительным тоном сказал Косой, и так же, по крабьи, рванул за палкой, которая воткнулась в прибрежный ил в паре десятков сантиметров от берега. Затем вернулся, и вручил требуемое Даллу.

Старик встал, оправил лохмотья, огладил бороду, и, опершись на палку, словно на посох, принялся ждать.
– Вот он, вот он, наше божество.
– Бомжество, – вякнул кто-то из пришедших, и остальные откликнулись несмелым гы-гы-канием.
Далл безошибочно повернул голову в сторону говорившего.
У Игрока, так некстати открывшего рот, противно засвербело где-то в копчике. Что-что, а чувствовать неприятности пятой точкой, было его главной сверх-способностью. Гоповатого вида парень, одетый в соответствии с каноном в спортивный костюм и кеды с тремя полосочками, шумно сглотнул и, кажется, совершенно преисполнившись осознанием сущего, испуганно прохрипел:
– Простите.
– Во стрëм, – одновременно с этим пробормотала стоящяя чуть впереди него малолетняя девица, яростно строящая из себя "уже взрослую", а потому одетую в столь короткое платье, что Далл, если бы мог видеть, решил бы, что девица вышла из дому в одной футболке, позабыв второпях надеть штаны. Но Далл не видел девицы. Зато он видел кое-что ещё. Потому через недолгую паузу девица тоже извинилась и, покраснев, словно свекольный отвар, спешно ретировалась.
– Ещё остряки будут? – широко улыбнулся старик, показывая хоть и жёлтые, но не по годам ровные и целые зубы.
– Э-э-э... Нет. А куда это она? – ответил Игорек, видимо, как самый смелый из оставшихся, повернувшись в след спешно удаляющейся девушке.
– Карму очищать, к совести подорожник прикладывать. С чем пожаловали, молодежь?
– Вот, – вперёд выступил самый молодой и борзых на вид парень, и протянул увесистый сверток из белой ткани, который старик тут же у него забрал, а затем вынул из кармана второй сверток, поменьше, – вот, хватит, надеюсь. А нет, так я ещё достану, не могу смотреть, как она... Это. Того, короче...
И парень замолчал, упрямо поджав губы. Старик проигнорировал протянутые ему деньги.
– Жалко? – кивнул старик на сверток, который прижал к себе и держал теперь осторожно, словно младенца.
Парень сначала мотнул головой, затем сжал челюсть и кивнул. Впрочем, старик и сам видел – жалко. Не смотря на внешнюю браваду не очерствело, не очернело сердце пришедшего, иначе не взял бы старик принесенного.
– Ступай тогда. Вечером придешь.
– Аааа... – парень уставился на сверток.
– Вот вечером и заберёшь.
Компания развернулась, а старик вытянул вслед им свободную руку и стал захватывать что-то, вытягивать, отбрасывать, поправлять, словно распутывая криво легшие дорожки...

Рыга в котелке варил нечто из вчерашнего борща, привезённого добровольцами, бич-лапши и непонятно откуда взявшихся овощей.

Затем пришла девчушка, лет десяти на вид. И не забоялась же. А сверток, что принесла, был тоже махонький, ей под стать. Далл не стал мучать девчушку, сверток взял, и тут же вернул назад. А напоследок дал кусочек сахара-рафинада, и велел под любым предлогом положить его тайком бабушке в чай.

За день пришли ещё трое. Одни ушли ни с чем, а после двух других у Далла прибыло на один сверток и одну обувную коробку.

Куда-то исчез и появился Рыга, сияя своей желтушной харей, словно медный самовар. В палатке Костлявого стало как-то слишком шумно и весело. Вот сволота, нежто с кого из посетителей взяли? Далл принюхался. А впрочем...

Далл ждал.
Он чувствовал, что кто-то не просто идет или едет к нему, а прямо таки прёт. Хорошо так прёт, качественно, со всем отчаянием, надеждой и болью человека, потерявшего то, что ему было слишком дорого, что бы отпустить.
– Садись, коли пришла, Далл кивнул почти не слышно подошедшей девушке на свободный пятачок в метре от себя. Перед ним лежали уже рядком два свертка и коробка, и девушка встала в нерешительности рядом. Хотела, было, положить в рядок ещё один сверток, но старик предупреждающе цыкнул и она плюхнулась на указанное место, крепко прижав принесеное к себе.

И Далл запел. Поплыла ткань бытия, завибрировала вкруг него, пошла волнами, словно вода от камня, брошенного в воду, вывернулась на секунду наизнанку, выпуская тех, кто никогда не умирает совсем, а лишь уходит на время на иную грань реальности.

Когда ушла девушка, оказавшаяся молодой ведьмой, когда забрал своё парень, упрямо поджимавший губы, и двое тех, других, тоже ушли, забрав не только своё, но и подарки Далла, он вновь почесал бороду и подумал о том, что не плохо бы наведаться в свои чертоги, дабы привести себя в, простите за каламбур, божеский вид.

И Далл вновь улыбнулся. Отчасти – возникшему в его голове каламбуру, отчасти – ушедшему дню, сделавшему мир чуточку добрее и счастливее.

О, именно это прекрасно видел Далл, глядя вслед уходящему дню – слишком зряч был слепой Бог Десятой Кошачьей Жизни.