Кофейная Вдова. Тайна воеводы

1. Нетопленная печь

Цикл "Кофейная вдова", книга 2.

Весна в Верхнем Узле выдалась ранняя, но хитрая. Сверху уже пекло так, что с почерневших деревянных желобов летела звонкая, веселая капель, а под ногами чавкала такая непролазная, жирная грязь, что впору было вставать на ходули.

В избе, гордо носящей вывеску «Лекарня», хотя лекарствами здесь пахло в последнюю очередь, было сухо, но зябко.

Обычно Дуняша растапливала печь ни свет ни заря. Зимой это был вопрос выживания, но и сейчас, в апреле, утренний холод пробирал до костей. Марина поежилась, кутаясь в теплый платок. Очередной местный эконом-режим? Какая-нибудь весенняя традиция беречь дрова до майских гроз, о которой её, как всегда, забыли предупредить?

Она жила в этом суровом, пропахшем конским потом, дегтем и ладаном пятнадцатом веке всего около трех месяцев. Срок смешной. В её прошлой жизни это был стандартный испытательный срок на новой должности. Но по ощущениям прошла целая вечность.

Марина по-прежнему чувствовала себя инопланетянкой, которую по ошибке высадили на враждебную планету и забыли выдать скафандр. Каждый день, каждую минуту ей приходилось пропускать свои мысли через жесткое внутреннее сито. Никаких «окей», «дедлайн», «рентабельность» или «логистика». Приходилось с серьезным лицом выдавливать из себя «ибо», «ежели», «зело» и «повелевать».

Порой от чьего-нибудь высокопарного «вельми понеже» или истового «паки-паки» ей до спазмов в животе хотелось хихикать, как школьнице на скучном уроке. Но она до боли прикусывала щеку изнутри и сохраняла непроницаемое лицо. Смех в неправильный момент здесь мог стоить репутации, а статус суровой и загадочной «лекарицы» был её главной броней.

Марина подошла к холодной печи. Если бы московские коллеги увидели её сейчас — ни за что бы не узнали. Она сильно изменилась за эту зиму. Марина похудела, скулы заострились, придав лицу жесткую, почти хищную выразительность. Взгляд потерял столичную рассеянность и стал тяжелым, сканирующим. Роскошный вишневый летник сидел на её постройневшей фигуре чуть свободно.

А руки... Руки бизнес-леди, привыкшие к аппаратному маникюру и увлажняющим кремам, теперь были руками женщины Средневековья. Кожу «украшали» заживающие красные микротрещины и жесткие мозоли — расплата за стирку едким березовым щелоком в ледяной проруби и работу с ручными каменными жерновами.

Марина решительно закатала рукава вишневого платья, чиркнула кресалом, высекая искру, и потянулась к сухой лучине, чтобы растопить печь самой.

— Матушка, побойтесь Бога! — Дуняша с неподдельным ужасом перехватила её руку.

Наймитка выглядела так, будто увидела перед собой живого упыря. Её круглое, обычно румяное лицо побелело как полотно. А светлая, толстая коса, которую Дуняша всегда строго прятала под повойник, сегодня почему-то свободно и неряшливо рассыпалась по плечам.

Из-за её спины испуганно выглядывал Ивашка. Пацан за эту зиму на сытных хозяйских харчах заметно вытянулся, раздался в худых плечах и сменил рваные уличные лохмотья на добротную льняную рубаху. Но сейчас его хитрые, по-звериному цепкие глаза были полны суеверного, панического страха.

— Чего вы разгалделись с утра пораньше? — Марина нахмурилась, оттирая пальцы от сажи. — Печь ледяная, вода не таскана, клиенты скоро пойдут. У нас по плану введение нового меню для... особых гостей.

— Птица гнезда не вьет, девица косы не плетет! — скороговоркой, как заговор, выпалила Дуняша, отступая на шаг и пряча руки за спину. — Благовещение нынче! Грех великий работать. Печь топить — беду в дом кликать!

Ивашка истово закивал, громко шмыгнув носом.

— Ежели дым из нашей трубы пойдет, соседи окна камнями побьют, как пить дать. Попадья живо народ взбаламутит, скажет, лекарица урожай яровой сглазила да святой день осквернила. И так на посаде косо смотрят, что у нас серебро в рост идет.

Марина тяжело, протяжно вздохнула. Местный календарь бесил своей абсолютной экономической непредсказуемостью. Вынужденный простой. Минус целый день выручки.

— Ладно, — она бросила лучину обратно в плетеную корзину. — У нас официальный выходной. Закрывайте ставни от греха подальше.

Дуняша с облегчением выдохнула и бросилась задвигать тяжелые деревянные створки. В горнице сразу стало сумеречно и еще зябче.

Марина плотнее запахнула шаль и облокотилась о стол.

— Но завтракать-то нам церковь дозволяет? Или в Благовещение положено святым духом питаться? И главный вопрос: воду для моего черного зелья вскипятить можно? Хоть в маленькой жаровне, а? Мне без него... тяжко.

Дуняша замахала руками так отчаянно, словно Марина предложила принести в жертву младенца прямо на обеденном столе.

— Да что вы, матушка! Окститесь! Ни единой искры высекать нельзя, ни дымка малого пускать! Птица в лесу и та клювом не щелкает. Вчерашним перебьемся. Я с вечера кашу овсяную с постным конопляным маслом в чугунке оставила, упрела она. Хлеб есть ржаной, редька, капуста квашеная. И взвар пшеничный в кувшине остался, хоть и остыл за ночь.

Марина мысленно застонала. Утро без кофеина грозило обернуться чугунной мигренью, а перспектива давиться холодной, слипшейся овсянкой гастрономических восторгов не вызывала.

— Суровые у вас порядки, — пробормотала она, наблюдая, как Ивашка уже деловито тащит на стол тяжелый каравай и глиняную миску с соленьями. — То есть весь день мы сидим в выстуженной избе, жуем холодную кашу и... И что? Что люди делают целый день, если работать нельзя? В стену смотрят?

Ивашка отрезал себе горбушку и радостно пояснил: — Дык праздновать будем, Марина Игнатьевна! На улицу пойдем! Народу нынче на посаде высыпет видимо-невидимо. Бабы трепаться станут, девки — веснянки петь да солнышко закликать. А мужики и пацаны на реку побегут.

— Ледоход смотреть, — с улыбкой добавила Дуняша, расставляя деревянные плошки. — День сегодня светлый, радостный. Никто дома не сидит. Рази что баре в теремах.

Марина вздохнула и пододвинула к себе миску. Понятно. Массовые народные гуляния и принудительная социализация вместо нормального рабочего дня.