Кофейня для графа-отшельника

Глава 9

Похлебка в моей миске остывала, превращаясь в серую, безвкусную массу. Я смотрела на нее, но видела лишь отражение своей собственной безнадежности. Граф Аларик фон Штейн, моя последняя соломинка, только что в вежливых, но неоспоримых выражениях объяснил мне, что дальше я поплыву сама. В этом безбрежном, холодном океане серости.

Он доедал свою порцию молча, методично, словно выполнял неприятную, но необходимую обязанность. Ни сочувствия, ни любопытства в его глазах больше не было. Только холодная отстраненность и явное желание поскорее избавиться от меня и вернуться в свою каменную берлогу.

— Я оставлю вам немного денег, — произнес он, нарушив тишину. Он полез во внутренний карман сюртука. — Этого должно хватить на комнату на пару недель и на еду. А дальше… — он замолчал, подбирая слова, — дальше вам придется проявить… изобретательность.

Он положил на стол несколько тусклых медных монет. Они звякнули об дерево с похоронным звуком. Это было оно. Конец. Прощальный жест. Холодная, безличная благотворительность.

Мое сердце сделало сальто и рухнуло куда-то в район ботинок. Я смотрела на эти монеты, и во мне боролись два чувства: унижение и отчаянное желание схватить его за руку и взмолиться, чтобы он не оставлял меня одну. Но гордость, жалкие остатки моей прошлой жизни, не позволила мне этого сделать.

— Спасибо, — прошептала я, не поднимая глаз.

— Не стоит, — его тон был сухим. — Считайте это платой за… булочки. А теперь мне пора.

Он начал отодвигать свой стул. Движение было резким, окончательным. Все. Сейчас он встанет и уйдет, растворится в серой мороси этого города, и я останусь совершенно одна.

Именно в этот момент за соседним столом, где сидели двое седобородых стариков, раздался скрипучий, недовольный голос:

— Вода! Клянусь бородой моего деда, это не похлебка, а подкрашенная дождевая вода!

Второй старик, поменьше и покруглее, тяжело вздохнул.

— А чего ты ждал, Клаус? Чтоб тебе принесли утку в яблоках? Горох в этом году и тот вырос размером с блоху. Скажи спасибо, что хоть это есть.

Я невольно прислушалась. Их разговор был единственным, что отвлекало от шума моего собственного рушащегося мира. Граф тоже замер, его рука застыла на спинке стула.

— Спасибо? — проворчал первый, Клаус. — Я помню времена, Эрих, когда в это время года столы в тавернах ломились! Когда воздух пах не гнилью и сыростью, а печеными яблоками и корицей! Помнишь?

— Как не помнить, — голос Эриха потеплел, наполнившись ностальгией. — Осень… Настоящая осень. Когда листья на деревьях за одну ночь становились золотыми и багряными, а небо было таким синим и высоким, что глазам больно. А солнце… теплое, ласковое.

Я подняла голову и посмотрела на них. Двое стариков, сгорбившихся над своими мисками, и в их словах было столько тоски по ушедшему миру, что у меня защемило в груди.

— Праздник Урожая, — выдохнул Эрих, и само это словосочетание прозвучало как заклинание. — Великий Праздник Урожая. Вот когда была жизнь!

Клаус хмыкнул, но на этот раз в его голосе не было злости, только глубокая печаль.

— Да уж. Ярмарка на всю площадь. Ленты, музыка. Соревнования лесорубов. А пирог? Помнишь Главный Пирог, Эрих? Его пекли всем городом, и каждая хозяйка добавляла что-то свое. Он был таким огромным, что его везли на специальной телеге!

— А вкус… — Эрих прикрыл глаза, словно пытаясь воскресить его в памяти. — Сладкий, пряный, с лесными ягодами и медом. Казалось, ты ешь саму осень, саму щедрость нашей земли.

Я слушала, затаив дыхание. Я смотрела на свою серую похлебку и пыталась представить этот пирог, эту ярмарку, эти краски. Это было похоже на сказку, не имеющую ничего общего с той реальностью, что окружала меня.

— А волшебство? — вдруг понизил голос Клаус, наклоняясь к своему собеседнику. — Ты помнишь волшебство, старый друг?

Я заметила, как напрягся граф. Он сидел неподвижно, как каменное изваяние, но я видела, как побелели костяшки его пальцев, сжимавших край стола.

— Разве такое забудешь, — прошептал Эрих. — Когда вечером зажигали тыквенные фонари… сотни фонарей! И они светились не просто светом свечи, а каким-то своим, внутренним, теплым светом. И казалось, что сами звезды спустились на нашу площадь. Дети говорили, что в них живут осенние духи.

— А музыка! — подхватил Клаус. — Старые песни, которые заставляли землю под ногами вибрировать. Говорили, если петь от чистого сердца, урожай на следующий год будет еще богаче.

Они замолчали, и в этой тишине чувствовалась вся тяжесть их утраты. Они говорили не просто о празднике. Они говорили о потерянном рае. О жизни, полной цвета, вкуса и чуда.

Я украдкой посмотрела на Аларика. Его лицо было непроницаемым, но взгляд был устремлен в одну точку, куда-то сквозь стену таверны. В его глазах я увидела такую бездну тоски, что на мгновение забыла о собственном горе. Эта боль была ему знакома. Она была его болью.

— И куда все делось? — спросила я, сама не ожидая от себя этого. Мой голос прозвучал тихо, но в наступившей тишине его услышали все.

Старики обернулись и уставились на меня. Граф медленно повернул голову, и его взгляд пригвоздил меня к стулу своей тяжестью.
— А вы, милая, не здешняя, видать? — спросил Эрих, с любопытством разглядывая меня.

— Не здешняя, — подтвердила я.

— Все унес дождь, — коротко и зло бросил Клаус. — Пришли дожди, и все закончилось. Урожай стал скудным, земля — кислой. Какое уж тут веселье, когда в погребе пусто, а дети кашляют от сырости?

— Магия ушла, — добавил Эрих еще тише, будто боясь, что его услышат не те уши. — Сначала по капле, а потом и вовсе иссякла. Фонари перестали светиться, листья стали просто буреть и опадать. И песни… песни больше не работали. Люди пытались праздновать по привычке год, другой. Но это было лишь жалкое подобие. Радость была фальшивой. И вскоре все просто… сдались.

Он махнул рукой, обводя унылый зал таверны.

— Вот что осталось. Похлебка из дождевой воды и воспоминания.