Кофейные сказки

Лавка корма для птиц

В самой дальней и невзрачной улочке волшебного городка, где одни бедняки живут, стоит необычайно яркое здание. Построено оно из ярко-красного кирпича, окошки имеет расписные, крышу же - из весёлой черепицы ярко-жёлтого цвета. На окнах её изнутри нарисованы разные смешные рожицы, прилеплены вырезанные из бумаги разноцветные бабочки и птички… Сразу видно, что принадлежит это здание хозяевам добрым и фантазией не обделённым.

На самом же деле так оно и есть, только хозяева эти тут не живут, а лишь работают - здание это не жилое, а всего-навсего небольшая лавочка. Причём такая, что есть ощущение, будто владельцы держат её не сколько для прибыли, сколько для собственного удовольствия.

Лавка эта торговала ни чем иным, как кормами для всех пород птиц - от шустрых проказников-воробьёв до степенных белых лебедей и суровых коршунов. Кому могли понадобится такие корма, да ещё в беднейшей части города - остаётся одной из многочисленных загадок Мироздания.

Каждое утро выходит на порог лавки миловидный темноволосый юноша с выразительными синие-зелёными очами в обрамлении длинных, будто накрашенных ресниц. К слову сказать, именно этот парнишка и является владельцем таинственного сего места; открыл он лавочку на полученные в наследство от покойного отца деньги, потратив их все до последней копеечки.

Как же бранилась старая его мать! Какими нелестными словами называла она шалопая-сына, выбросившего огромную сумму просто так, на ветер!

Юноша же лишь улыбался виновато, опуская длинные свои ресницы, да неловко отшучивался. Никто не догадывался, зачем он сделал это, владелец же лавки и сам не понимал - просто однажды приснился ему странный сон, в котором прилетели к нему множество разных птиц - больших и маленьких, и в один голос просили они его построить в городе лавочку, куда бы они могли время от времени залетать, чтобы кормами вкусными полакомиться. И парнишка внял этой просьбе, посчитав дурацкое по сути сновидение вещим.

На дорогое помещение в самом сердце города ему, конечно, не хватило, потому пришлось ему довольствоваться арендой весёленького кирпичного домика, в который влюбился юноша с первого взгляда. Ах, сколько же времени проводил он за его уборкой, как любовно украшал окна!

Но жители бедного района не оценили старания молодого владельца; ходили они мимо всякий раз с лицами хмурыми, некоторые же, останавливаясь перед окнами его, крутили у виска, глядя на рожицы смеющиеся. Жизнь - это страдание! Какое тут может быть веселье?

И только одни лишь птицы радовались лавочке молодого человека, словно и впрямь понимали что-то: слетались к нему со всего города, садились на подоконнике да давай чирикать и курлыкать. И юноша радовался им как дорогим гостям, всякий раз открывал им окна, позволяя пернатым своим друзьям влетать в помещение и клевать корма сколько угодно.

Однажды тёплым майским вечером, когда окутал городок густой туман, постучался в окно лавочки белый голубь. Удивился владелец лавки, - обычно птицы в такое время уже спать ложатся, - но окно всё же открыл, впуская гостя нежданного вовнутрь. Смотрит: а у голубя на лапке бумажка какая-то прицеплена.

Взял юноша птицу в руки, снял бумажку с лапки, развернул её… И тут же тёплое, сладкое чувство причастности к тайне, к неведомому накрыло его с головою. Был нарисован на бумажке загадочной заброшенный молокозавод, в котором юноша часто прятался в детстве от преследовавших его драчливых ровесников, и потому знал старое это здание как свои пять пальцев.

Впрочем, был на ней не только рисунок: чьим-то корявым почерком написан был номер этажа и подробный план, как пройти в нужное помещение. Сгорающий от любопытства, отправился парнишка тем же вечером в путь, благо идти нужно было недолго, ведь находился завод в районе соседнем.

Лишь когда стемнело окончательно, вошёл он в манящее своей загадочностью здание, освещая себе путь фонарём. Кругом царили пустота, тишина да разруха, и, как и ожидал он, не было видно ни души…

Пошёл он по хитрым переплетениям коридоров, что собою целые лабиринты образовывали, и наконец, затаив дыхание, приблизился к нужному помещению, к чему угодно готовый.

В обшарпанном кабинете, лишь светом уличного фонаря освещённом, тоже никого не было, кроме… Да, на старом потрескавшемся столике, что стоял напротив открытого настежь окна, сидел, поджав лапы, аист-подросток. Завидев подходящего к нему юношу, захлопал он крыльями, защёлкал клювом, будто сказать что-то пытался, и вдруг взял, да подлетел к нему, на плечо парню опустившись.

И заметил тут владелец лавки то, что предвидел заранее: на одной из лапок аиста тоже привязана была записка. Происходило здесь явно нечто необычайное, из ряда вон выходящее, чему нет места в суетливой обыденной жизни, и это нравилось юноше. Он будто сделался участником какой-то сложной, запутанной, но жутко интересной игры.

Следующая записка звала его в сад заброшенный рядом с замком покойного старого князя - прямо на берег поросшего тиною и осокой пруда, где по ночам устраивали концерты свои лягушки. Он любил и это место - за неуловимую атмосферу сказки, где неизменно на него накатывала светлая грусть, хоть и слышал юноша легенды про жестокость жившего там князя.

Сад этот находился немногим далее, чем молокозавод, но на городок опустилась уже глубокая ночь, и нужно было юноше возвращаться домой на ночлег. Однако, не мог он вот так просто всё бросить - и игру с неведомым соучастником, и ощущение тайны, по которому он, оказывается, так скучал все эти годы, и эту магическую сказку ночного города, так и зовущую юношу в путь.

В свете фонарей и луны сад выглядел ещё более нереально, чем днём - поросший сорняками и цветами дикими, похожий на непроходимые джунгли, неухоженный совершенно, и в этом-то заключалась его прелесть. Шёл юноша, раздвигая ветви деревьев дрожащими от нетерпеливого волнения руками, пока не очутился на берегу пруда заросшего.

Полная луна отражалась в мутной его глади, даря саду вдвойне больше призрачного света… Остановился парнишка, переводя дух, как тут слетелись откуда ни возьмись несметные стаи птиц - больших и маленьких; совсем как в странном его сне. Окружили его - кричат, щебечут да воркуют на разные голоса; стоит юноша в полной растерянности, не зная, как ему дальше быть.