Когда ангелы берут выходной

Глава 4.

Ровно в двенадцать ночи звонок телефона разорвал тишину. Ангелина вздрогнула, вынырнула из полудремы и нащупала телефон на тумбочке. Экран светился мягким светом, а на нем — имя «Данил». Сердце екнуло.

— Алло?.. — прошептала она, едва справившись с дыханием.

— Можно… можно я зайду в гости? — его голос звучал глухо, почти безжизненно, будто каждое слово давалось с особым трудом.

Она не стала задавать лишних вопросов. Без того было понятно по голосу — что-то случилось .

— Конечно, — ответила тихо, но твердо.

Ангелина назвала квартиру и этаж и тут же вскочила с мягкой кровати.

В квартире царил полумрак, лишь ночник в углу разливал теплый янтарный свет. Она включила свет в прихожей, быстро поправила волосы перед зеркалом, умылась, провела ладонью по лицу, словно стирая остатки сна. Накинула длинную кофту, закрывающую ее короткие шортики для сна.

Через десять минут в дверь тихо постучали — не уверенно, а скорее робко, будто гость боялся нарушить покой. Ангелина распахнула дверь — и увидела его.

Данил стоял на пороге, тяжело дыша. Глаза его потухшие, кофта расстегнута, волосы взъерошены. В тусклом свете лестничной лампы он выглядел совсем беспомощным — не тем дерзким парнем, которого она видела в школе.

— Заходи, — тихо сказала она, отступая в сторону.

Он переступил порог, опустился на пуф в прихожей. Малыш, проснувшийся от шума, подошел, и обеспокоенно обнюхал гостя. Данил едва заметно погладил собаку, но не улыбнулся.

Ангелина отвела парня на кухню. Чайник закипел, наполняя пространство паром. Она поставила две чашки, добавила в каждую по дольке лимона.

Данил сидел, уставившись в стол. Молчание тянулось, как густая смола. Ангелина не решалась заговорить — чувствовала: сейчас слова могут только ранить. Лучше дать ему время. Дать ему тишину.

Наконец, он выдохнул. Глубоко и с дрожью.

— Я… поссорился с отцом, — прошептал он, сжимая чашку так, что побелели пальцы. — Он даже не помнит… Сегодня день рождения дедушки. А он… он только о разводе говорит. О том, как делить имущество. О том, что его любовница ждет ребенка, а мама все тянет с разводом.

Ангелина замерла. Теперь она поняла: вчерашняя прогулка на теплоходе — это была попытка отметить, хоть как‑то вспомнить того, кто был единственным, кто его понимал. Кто видел в нем не наследника, не объект для амбиций, а любимого внука внука.

— Они даже не вспомнили, — продолжил Данил. — Он умер, а они… будто вычеркнули его из жизни. Как будто его и не было.

В его глазах блеснула слеза. Ангелина тихо встала и приобняла его за плечи.

— Мне очень жаль, — сказала она, на что Данил лишь кинул.

Ангелину вдруг осенило. Она посмотрела кухонные шкафчики и холодильник.

— Что ты делаешь? — устало спросил он.

— Будем печь торт, — твердо сказала она, доставая муку, яйца, сахар. — Сейчас. Именно сейчас.

— Торт?.. Ночью?

— А когда еще? — она улыбнулась. — У твоего дедушки день рождения, нужно это отметить.

Она включила духовку, начала смешивать ингредиенты. Данил наблюдал за ней, как за человеком, который делает что‑то безумное.

— Чего сидишь! — Ангелина забавно нахмурилась. — Вставай давай и помогай.

— Я… Не умею.

— Я тоже.

— Ты такая…

— Странная?

— Забавная.

Ангелина достала фартуки. Кухня вдруг наполнилась не только приятным ароматом ванили, но и душевным согревающим теплом.

Когда бисквит поднялся, Данил достала его из духовки. Ангелина смазала верхушку кремом, украсила ягодами из морозилки — алыми, как капли утренней росы. Потом, словно по волшебству, нашла в ящике свечи.

— Откуда?.. — удивился Данил.

— Не знаю. Просто… они здесь были, — она зажгла их одну за другой. Пламя дрожало, отбрасывая теплые блики на стены.

— Это для дедушки, — сказала Ангелина, ставя торт на стол.

— Свечи должен задувать именинник. Какой тогда смысл? — с грустью спросил Данил.

— Пойдем, — она взяла тарелку с тортом и открыла окно лоджии. Ночной ветер ворвался в комнату, шевеля занавески. — Когда люди уходят, они не исчезают бесследно.

Ангелина поставила тарелку на подоконник и повернулась к Данилу.

— Они остаются вот здесь.

Ангелина коснулась теплой ладонью груди парня. Его дыхание сбилось, а сердце бешеным темпом выкручивало сальто.

— Они становятся ветром. Становятся шелестом листьев, теплом солнца, тихим шумом города. Они остаются с нами — если мы их помним.

Пламя свечей дрогнуло, потянулось в сторону улицы — и вдруг разом погасло.

Данил замер. Одна слеза скатилась по его щеке. Он пытался что-то сказать, но слова все никак не сходили с его полуоткрытых губ.

— Спасибо, — наконец прошептал он.

И обнял.

Ангелина прижалась к нему, чувствуя, как его тело дрожит, как будто вся боль, накопленная за месяцы, нашла выход. Ее руки обвили его плечи, пальцы слегка коснулись волос на затылке — нежно, бережно.

Где‑то внизу шумел город, в небе мерцали звезды, а на лоджии, в свете ночного неба, стояли двое: один — потерянный, другой — ставший опорой.

Малыш сел у двери, наблюдая за ними сонными глазами. Его хвост тихо постукивал по полу — будто отсчитывал удары их сердец, которые вдруг стали биться в унисон.

Они не говорили о чувствах. Не признавались в том, что между ними зарождается что‑то большее, чем дружба.

Данил чуть отстранился, посмотрел ей в глаза — и впервые за этот вечер улыбнулся. Не насмешливо, не с вызовом, а искренне.

— Мне кажется, я впервые за долгое время чувствую себя… живым.

Ангелина улыбнулась в ответ. В ее глазах отражались звезды — или это были слезы?