Когда ангелы берут выходной

Глава 7.

Пиццерия оказалась наполовину полной. Приятная атмосфера расплывалась по небольшому залу от мягкого света ламп, от приглушенного звона монет в игровых автоматах в стиле ретро, от запаха томатного соуса и расплавленного сыра. За круглым столиком в углу сидели четверо,распутывая паутину невысказанных слов, страхов и робких надежд.

Марина первой нарушила молчание. Ее голос, легкий и чуть дрожащий от напряжения, прозвучал как первая нота в долгожданной мелодии:

— Когда мы с Максом впервые пошли в кино, он умудрился пролить колу на мой новый свитер. Первое свидание оказалось запятнанным…

Максим тут же подхватил, пытаясь скрыть волнение за привычной шуткой:

— Вместо того, чтобы принять ситуацию, она обняла меня. Специально, чтобы моя кофта промокла.

Он осторожно коснулся ее пальцев, и Марина переплела их с его рукой — так естественно, будто они делали это тысячу раз. В этом жесте не было показного, чем грешила Лиза во время встреч с Данилом.

— А как вы поняли, что любите друг друга? — с улыбкой на лице спросила Ангелина.

— О, это было банально, — улыбнулась Марина, не размыкая рук с Максимом. — У него возникли проблемы по алгебре, попросил меня помочь ему перед контрольной. В итоге мы просидели в библиотеке четыре часа. Я тогда заставила его самому понять, в чем его ошибка.

— Моя девушка просто любит, когда я страдаю.

— Зато теперь ты знаешь формулы!

Данил тихо усмехнулся — звук вышел тихим и робким, будто прорвался сквозь невидимую преграду. Ангелина поймала его взгляд — и в этот миг лед в его глазах треснул. На секунду он стал прежним: живым, чувствующим, настоящим.

Официант поставил на стол огромную пиццу — с хрустящими краями, тянущимся сыром и ароматом, который пробился сквозь все барьеры.

Максим, дожевав очередной кусок, слегка наклонился вперед. Его голос, обычно бойкий, звучал непривычно серьезно:

— Слушай, Дань… Ты ведь понимаешь, что мы не просто так тебя сюда вытащили?

Марина мягко накрыла ладонью руку своего парня и обратилась к Данилу:

— Мы… беспокоимся и хотим, чтобы ты поделился своим грузом.

Ангелина сглотнула. Слова давались тяжело, будто каждое приходилось выдергивать из себя:

— Ты не один.

Данил замер, держа в руке недоеденный кусок пиццы. Медленно он отложил его на тарелку. Его пальцы дрожали — едва заметно, но Ангелина это увидела.

— Я… — он запнулся, и в этом мгновении вся его бравада рассыпалась. — Я терпеть не могу, когда кто‑то пытается мне помочь. Как будто я сломанная вещь, которую надо починить.

Тишина повисла над столом, но на этот раз она была другой — не давящей, а внимательной. Все слушали.

— Я не хочу, чтобы кто‑то видел меня таким, — Данил сжал кулаки, и в его голосе появилась боль. — У меня… нет сил. Все время усталость. Нет радости ни от чего. Даже от того, что раньше любил.

Максим нахмурился. Он потянулся к Данилу похлопал по плечу друга детства.

— Почему ты не хочешь пойти к специалисту?

— Потому что я должен справиться сам. Это… моя проблема.

— И это нормально — просить о помощи. — Уверенным, но мягким голосом сказала Марина. — Если хочешь, можешь рассказать, что за семейные проблемы у тебя происходят.

— Не хочу говорить о семье, — отрезал Данил, но без злости. — Просто… не сейчас.

Они доели пиццу почти молча, но это молчание уже не давило. В нем было что‑то теплое, почти домашнее.

Когда прощались у выхода, Максим и Данил пожали друг другу руки на прощание.

— Слушай, а давай соберемся, как в старые времена? Сыграем в приставку.

— Я не против, — улыбнулся Данил.

Вечер опустился на город тихо и незаметно — словно серая вуаль, сотканная из сумерек и далеких огней уличных фонарей. Данил вел машину молча, сцепив пальцы на руле так, что побелели костяшки. Ангелина сидела рядом, не решаясь нарушить эту тяжелую тишину. В салоне звучали лишь приглушенные ритмы радио да мерный шум колес по асфальту.

Она смотрела на его профиль — резкие линии скул, тень от ресниц на загорелой коже, напряженную жилку на шее. Ей хотелось дотронуться, сказать что‑то утешительное, но слова застревали в горле, будто стеклянные осколки.

Данил припарковался и заглушил двигатель. Ангелина, выйдя из машины, произнесла:

— Спасибо, что подвез.

Она уже шагнула к подъезду, когда его рука мягко, но твердо обхватила ее запястье.

— Постой…

Он вышел из машины и подошел вплотную. В его глазах — буря: вина, отчаяние, невысказанные признания. Данил осторожно сцепил их пальцы в замок, а другой рукой приподнял ее подбородок.

— Прости меня. За все. За холодность, за грубость, за то, что резко оттолкнул тебя…

— Главное, что сейчас все нормально, — прошептала Ангелина, чувствуя, как теплеют глаза.

— Нет, не нормально, — его голос дрогнул. — Просто разговором это не исправить. Внутри… будто черная дыра. И я не знаю, как ее заполнить.

Он обнял ее — крепко, отчаянно, будто искал опору в ее хрупком теле. Ангелина прижалась к его груди, вдыхая легкие нотки одеколона. На миг мир остановился — только их дыхание, только тепло двух сердец, бьющихся в унисон.

Но мгновение рассыпалось вдребезги.

Из подъезда вышла Людмила — мать Данила. Ее шаги были резкими, походка — напряженной. Она направлялась к парковке, но замерла, увидев сына и Ангелину.

— Опять ты прохлаждаешься без дела?! — ее голос разрезал вечерний воздух. — Учителя снова жалуются: грубишь, пропускаешь уроки! Ты позоришь меня!

Данил медленно отстранился от Ангелины, но не отпустил ее руку.

— Мама, не сейчас…

— А когда?! — Людмила шагнула ближе, ее глаза горели злобой. — Ты думаешь, я не вижу, с кем ты проводишь время?! Вместо того чтобы взяться за ум, ты…

Она окинула Ангелину презрительным взглядом:

— …с этой прошмандовкой! Весь в отца… Ты даже не представляешь, сколько проблем ты создаешь!

— Хватит, — Данил сжал руку Ангелины крепче. — Прекрати оскорблять мою девушку и не говори о наших семейных проблемах при других.