Когда цветет сакура

Пролог. Мост

Говорят, что сакура цветёт для живых.

Это неправда.

Она цветёт для тех, кто застрял между — кто не успел уйти, кто не смог остаться, кто держится за этот мир одним-единственным обещанием, тонким, как лепесток, и таким же недолговечным.

Я знаю это точно. Я стою на этом мосту триста лет.

Триста лет назад здесь не было парка. Не было туристов, смеющихся школьников и стариков с собаками. Здесь было поле битвы. Великий Разрыв — так называют ту войну те, кто помнит. Расы, которые не должны были встречаться, столкнулись: Небожители, что управляли погодой и жили сотни лет; Тени, что крали чужие воспоминания и рассыпались в прах при смерти; и мы — Смертные, у которых не было ни долгой жизни, ни магии иллюзий. Только страх. И упрямство.

Я был воином клана Белой Сакуры. Одним из немногих, кто владел артефактом «Лезвие границы» — я мог видеть разрыв между мирами. Это не делало меня бессмертным. Это делало меня свидетелем.

Я видел, как Небожители падали с неба, пронзённые стрелами смертных. Я видел, как Тени рассыпались в пыль, не успев произнести имя того, кого любили. Я видел, как мост, который тогда назывался Мостом Тысячи Слёз, впитывал кровь, и она текла в реку, окрашивая воду в алый.

Я видел, как она умерла.

Рин. Она не была воином. Она была целительницей — останавливала кровь травами и заговорами, вытаскивала раненых с поля боя, когда маги уже сдались. У неё не было дара, только руки, травы и упрямство, которое могло соперничать с моим. Я прикрывал её. Думал, что успею. Думал, что если вижу границу, то смогу её отодвинуть. Думал — это самое страшное. Думать, что ты можешь больше, чем на самом деле.

Я не успел.

Она закрыла собой ребёнка — чужого, не своего, просто ребёнка Теней, который не должен был погибнуть в этой войне взрослых. Ребёнок выжил. Она — нет. И когда я добежал до неё, её глаза уже смотрели в небо. А сакура вокруг зацвела посреди зимы. Это был знак — мир сломался. Границы смешались. Мост стал не просто мостом, а дверью между живыми и мёртвыми.

Я проклял себя на этом мосту. Своими руками. Своими словами. Я сказал:

«Я не уйду, пока не увижу её снова. Хотя бы тень. Хотя бы миг. Я буду стоять здесь, пока сакура цветёт и облетает, пока мост не вспомнит, чьи слёзы падали в эту воду».

«Ты пожалеешь», — сказал голос из пустоты. Я не обернулся. Я узнал этот голос — старый, сухой, терпеливый. Хранитель. Он появился из ниоткуда — как будто всегда стоял на перилах, просто я не замечал. «Проклятие — это не цепь. Это выбор. Каждую весну, когда сакура цветёт, ты будешь вспоминать её лицо. Каждую весну ты будешь надеяться. И каждую весну — разочаровываться. Год за годом. Век за веком. Ты готов к этому?»

«Я готов», — сказал я.

И соврал. Потому что никто не готов к трёмстам годам одиночества.

Теперь я Страж Сакурового моста. Уже 300 лет не могу уйти в покой — не потому, что меня держат силой. Я сам себя запер. Я жду человека, которому должен передать долг. Или того, кто напомнит мне, зачем я здесь.

Каждую весну, когда деревья начинают цвести, я сажусь на перила и смотрю, как лепестки падают в воду. Они такие же, как триста лет назад. Розовые. Почти прозрачные. Они падают медленно, кружатся в воздухе, касаются воды — и исчезают. Как будто их никогда не было. Как будто ничего не было. Только я остаюсь.

И я думаю об одном и том же: В этом году. Может быть, в этом году. В этом году мост наконец закроется. Долг будет выплачен. И я смогу уйти.

Но сначала — я должен её вспомнить. Потому что Хранитель сказал: она переродилась. И теперь носит чужую память внутри себя. И не знает об этом.

Её я увидел в первый день цветения.

Она сидела прямо на земле — не на скамейке, не на подстеленной куртке, прямо на холодных каменных плитах дорожки — и рисовала. Альбом на коленях, волосы выбились из пучка и падали на щёку, кончик носа покраснел от утреннего холода. Она не замечала ни холода, ни лепестков, которые садились ей на плечи, ни того, что парк уже начал наполняться людьми.

Она рисовала меня.

Я не сразу понял. Сначала просто смотрел — как смотришь на живых, когда позволяешь себе чуть больше, чем нужно. Потом увидел альбом.

Там был я. Мост. Рассвет. И я на перилах — именно так, как сидел час назад, когда парк был пустым и смотреть было некому. Час назад она здесь не была. Я проверил. Я всегда проверяю. Страж не может позволить себе не заметить живого человека на мосту — это первое правило, самое старое, вбитое в меня ещё тогда, когда я только принял этот пост и ещё помнил своё имя не как обязанность, а как что-то своё.

Час назад в парке не было никого. Она нарисовала то, чего не видела.

Я сделал шаг к ней. Просто один шаг — из любопытства, сказал я себе, только посмотреть. Живые меня не замечают, если я сам того не хочу, это удобно и правильно, это защищает их от лишних вопросов. Я приближался к людям сотни раз — они проходили сквозь меня, не замечая, не чувствуя. Я привык. Я перестал ждать, что кто-то поднимет голову и скажет: «Здравствуйте».

Но она подняла голову. И посмотрела прямо на меня.

Её глаза были тёмными, почти чёрными, и в них не было страха. Только любопытство. И что-то ещё — что-то, что я не мог узнать, но от чего у меня заныло в груди. Там, где триста лет была пустота.