Когда цветет сакура.

Глава 1. Розовый кошмар.

Рома.

Говорят, в Японии нельзя опаздывать. Это неуважение, потеря лица, почти преступление. Я знал это. Я читал об этом в трёх статьях в самолёте. И всё равно опоздал.

В моё оправдание: токийское метро — это отдельная вселенная, у которой есть собственная логика, собственное время и, кажется, собственное злое чувство юмора. Линий двенадцать. Схема выглядит как рисунок человека, который пил кофе прямо в вену. Я вышел не на той станции, потом сел не в тот поезд, потом вышел снова — и оказался где-то у реки, где пахло жареным и надеждой.

На университет я нашёл только потому, что побежал за девушкой в форменном пиджаке. Это, наверное, тоже неуважение. Но выбора не было.

Аудитория 304 встретила меня тишиной. Не той уютной тишиной библиотеки, а той напряжённой тишиной, которая бывает, когда тридцать человек одновременно оборачиваются на звук открывающейся двери и смотрят на тебя с одним и тем же выражением лица: «Ты серьёзно?»

Профессор — маленький, лысый, невозмутимый как буддийская статуя — просто указал на свободное место у окна. Я кивнул. Пошёл. И именно в этот момент вселенная решила, что сегодня я недостаточно пострадал.

Я не заметил её сумку.

Вернее — я заметил её ровно в тот момент, когда моя нога уже наступала на ремень, стакан с кофе уже летел по законам физики, а время уже замедлилось в том издевательском режиме, который включается только тогда, когда ты не можешь ничего изменить.

Кофе был горячий. Конспект был белый. Встреча получилась запоминающейся.

— Ты вообще смотришь, куда идёшь?

Японский. Чистый, немного возмущённый, с интонацией человека, которому это далеко не впервые приходится объяснять очевидное. Я поднял глаза.

Розовые волосы. Голубые глаза — неожиданные, яркие, сейчас заряженные примерно как гроза перед ударом молнии. Она смотрела на испорченный конспект, потом на меня, потом снова на конспект — и в этом взгляде читалось всё: и усталость, и ярость, и почти смирение человека, который уже понял, что день не задался.

Красивая, подумал я. И сразу же — в очень плохое время подумал.

— Извини, — сказал я. По-японски. Наверное, с акцентом. — Я не хотел.

Она моргнула. Маленькая пауза — секунды две, не больше. Именно столько нужно человеку, чтобы перестроиться с «этот идиот» на «подождите, этот идиот говорит по-японски».

— Ты... откуда? — спросила она. Тоже по-японски, но уже чуть тише.

— Из Петербурга.

— А.

Это «а» содержало примерно всё. Объяснение. Диагноз. Принятие. Маленькую вселенную понимания, упакованную в один слог. Я даже немного зауважал.

Профессор деликатно кашлянул. Мы оба вспомнили, что находимся в аудитории. Я сел на своё место. Она — на своё, через два стула. Спина прямая. Новый лист. Ручка в руке.

Я достал ноутбук. Поставил на стол. Вспомнил, что зарядка осталась в общежитии.

Батарея — семь процентов.

День обещал быть долгим.

Лепестки ещё не цвели. Но что-то уже началось — хотя я тогда, конечно, этого не знал.