Когда горы заснут. Жди меня за стеной

Глава 1

Айла проснулась от петушиного крика. Он разорвал утреннюю тишину, как кинжал — грубо и настойчиво. Она лежала с закрытыми глазами, прислушиваясь к себе. Где-то внизу, в долине, ревела река — его голос был вечным, как дыхание гор. В доме пахло сухими травами, которые мать развешивала под потолком каждое лето, и старой шерстью ковра, хранившей тепло сотен зим.

Айла открыла глаза. Комната тонула в сером предрассветном полумраке. Сквозь маленькое окошко, затянутое тонкой тканью, пробивался бледный свет. На стене висел старый палас с выцветшим орнаментом — мать говорила, что его ткала ещё её бабушка. У изголовья стоял сундук, оббитый медными полосами, в котором хранилось приданое. Айла знала каждую щербинку на его крышке, каждую царапину на деревянной раме кровати. Этот дом был её миром. И этот мир начинал душить её.

Она повернула голову и посмотрела на подушку, где лежал свёрнутый синий платок. Она прятала его под подушку каждую ночь, чтобы мать не увидела. Платок был простым, дешёвым, но для Айлы он значил больше, чем все золотые украшения, которые ей когда-либо дарили. Этот платок пах ветром и свободой. Он пах Умаром.

Она прижала его к лицу, вдохнула. Сердце забилось быстрее. Через два дня — их встреча у старой мельницы. Он обещал прийти после заката. Она уже всё придумала: скажет матери, что идёт к соседке за иголками, потом свернёт к оврагу, проберётся вдоль реки. Глаз в селе много, но тропы, ведущие к мельнице, знают только они двое.

— Айла! — донёсся снизу голос матери. Зухра не кричала, она говорила ровно, но так, что слышно было в каждом углу дома. — Ты встала или до обеда будешь валяться?

Айла вздохнула. Она быстро сунула платок обратно под подушку, накинула старое шерстяное платье и вышла из комнаты. Половицы под ногами скрипели, приветствуя её, как старые знакомые. Дом был двухэтажным, сложенным из саманного кирпича. Внизу находилась кухня, кладовая и большая комната для приёмов гостей, которую почти никогда не топили — гости в их доме бывали редко. С тех пор, как отец погиб на войне, когда Айле было три года, в доме стало тихо. Мать замкнулась в себе, старший брат Аслан стал главой семьи, но в нём не было отцовской доброты. Он был жёстким, требовательным, и его слово законом для всей семьи.

Айла спустилась по крутой лестнице, держась за перила. Кухня уже гудела жизнью. Мать сидела на низкой скамеечке перед очагом, раздувая угли. Её руки, натруженные, с толстыми пальцами, ловко управлялись с кочергой. Жёлто-оранжевый свет танцевал на её лице, подчёркивая глубокие морщины вокруг глаз и плотно сжатые губы. Зухре было под пятьдесят, но она выглядела старше — горе и работа иссушили её, как горный ветер иссушает траву.

На столе уже стоял горячий хлеб, только что вынутый из тандыра. Айла налила себе чай в пиалу, отломила кусок хлеба и села на корточки напротив матери. Так они всегда завтракали — молча, сосредоточенно, будто каждый день был последним.

— Аслан ушёл к дяде Магомеду, — сказала Зухра, не поднимая глаз. — Вернётся к вечеру. Ты сегодня сходишь к реке за водой, потом почистишь кукурузу. Я пойду на базар, может, продам сыр и куплю муки.

Айла кивнула. Она пила чай маленькими глотками, чувствуя, как тепло разливается по телу. За окном уже начинало светать. Где-то за сараем блеяла овца, и слышался мерный стук топора — сосед рубил дрова. Жизнь в селе начиналась рано, как сама природа.

— Ты сегодня бледная, — вдруг сказала мать, прищурившись. — Ночью не спала?

Айла вздрогнула. Она отвела взгляд, делая вид, что сдувает чаинки с поверхности чая.

— Спала, мама. Просто ветер шумел, я проснулась.

Зухра недоверчиво хмыкнула, но ничего не сказала. Она поднялась, отряхнула подол платья и подошла к огромному кувшину, где хранилась вода. Плеснула себе в лицо, вытерлась подолом. Потом обернулась и посмотрела на дочь долгим, изучающим взглядом. Айла знала этот взгляд. Он всегда предвещал тяжёлый разговор.

— Айла, — сказала Зухра тихо, но твёрдо. — Ты знаешь, что мне уже не один раз говорили люди... Ты взрослая. Через месяц тебе девятнадцать. Пора подумать о муже.

У Айлы похолодело внутри. Она замерла, держа пиалу в руках. Знала, что этот разговор рано или поздно начнётся, но всё равно каждый раз, когда мать касалась этой темы, мир вокруг терял краски.

— Мама, я ещё молодая, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — У нас много дел, и...

— Дела не ждут, — перебила Зухра, подходя ближе. — А дети растут быстро. Посмотри на Лейлу, соседскую девочку. Она на год младше тебя, а уже ребёнка родила. А ты — как цветок в пустыне. Вянет без воды.

Айла промолчала. Она не хотела спорить. Она знала, что мать говорит это не со зла. Зухра боялась за неё, боялась, что дочь останется старой девой, что люди будут шептаться за спиной, что в их род, где и так почти не осталось мужчин, не будет продолжения. Но Айла не хотела выходить замуж. Вернее, не так. Она хотела выйти, но только за одного человека.

— Мне говорил Абдулла, — продолжала мать, и её голос стал мягче, почти ласковым, что было странно для неё. — Он богатый человек. У него дом в городе, машина, он торгует коврами и скотом. Его мать, Патимат, женщина уважаемая. Они уже спрашивали про тебя, осторожно так, через тётю Марьям. Я молчала, но понимаю: если такой жених посватается — грех отказывать.

Айла подняла глаза. В них вспыхнула искра — не радости, а страха.

— Мама, я не хочу Абдуллу, — сказала она тихо, но с такой силой, что Зухра даже отступила на шаг.

— Не хочешь? — Зухра скрестила руки на груди. — А кого ты хочешь? Того бездомного нищего, который таскает камни на стройке? Того, у которого даже овцы нет за душой?

Айла покраснела. Умар. Она не произнесла его имя вслух, но мать и так всё знала. Чартах — маленькое село, здесь сплетни летают быстрее горных орлов. Конечно, Зухра знала о встречах Айлы у реки, о том, как она иногда возвращалась домой с мокрыми ногами и счастливыми глазами. Она делала вид, что не замечает, но в глубине души уже давно приняла решение.