Когда иней обернётся пеплом

Глава 16. Тайна Фэн Юаньчжи (3)

Жусян неторопливо вошла в купальню, неся поднос. Её шаг был слишком размеренным, почти беззвучным — не походил на шаги испуганной девчонки, оказавшейся наедине с обнажённым мужчиной. Ни суеты, ни наигранной скромности. Только тихое, сдержанное достоинство.

Фэн Юаньчжи сидел в огромной ванне. Вода была ледяной, большие глыбы льда медленно кружили в воде, потрескивая при каждом столкновении. Молодой мужчина с обнажённой спиной обхватил себя руками и дрожал, словно до костей промокший щенок, забытый под дождём. От разгорячённого тела поднимался пар, лицо побледнело, губы посинели. Жалкое зрелище.

Его тело было худощавым, но крепким, плечи и руки с рельефом, характерным для того, кто годами держал меч. Однако взгляд притягивали не мышцы, а спина, покрытая шрамами — длинными, рваными, пересекающими друг друга и уходящими под воду. Следы боли, прошедшей, но не забытой.

Обнажённая кожа не смутила Жусян. В прошлых жизнях она уже не раз бывала в подобной близости — и без прикрас, и без одежды. Но сейчас в груди неприятно кольнуло. Что-то в ней содрогнулось. Воспоминания ударили хлыстом, разрывая кожу на её собственной спине — резкая, острая боль, от которой перехватывало дыхание. Старые шрамы остались в другой жизни, но тело всё ещё помнило.

Она стояла позади него, крепче сжимая поднос в руках. Вид этой спины — израненной, но прямой — говорил сам за себя: путь его был долог и полон страданий. И всё же… она знала, куда этот путь ведёт.

Жусян умела утешать мужские сердца, но сейчас ей хотелось быть искренней с ним. Без кокетства, без притворства. Только вот… с чего начать? Жалость — худшее, что можно подарить мужчине вроде него. Особенно — из уст девчонки, едва достигшей совершеннолетия и ещё не познавшей жизненных испытаний.

Эта молодая барышня уже мысленно проклинала Хуа Яо за её проделку.

— Поставь поднос и уходи, — раздался хриплый голос Юаньчжи.

Жусян вздрогнула, мужской голос вернул её в реальность.

— Вы дрожите, как лист. Если не выпьете отвар, в лучшем случае потеряете сознание.

Она подошла к нему с подносом, мешая жидкость деревянной ложечкой.

— Господин Фэн сегодня…

Он не дал ей закончить.

— За сегодня... я отблагодарю тебя позже. А теперь убирайся! — он взмахнул рукой, и вода расплескалась по всей комнате. — Или хочешь посмотреть на что-то ещё?

Жусян не шелохнулась.

— Если господин Фэн желает, чтобы я смотрела, тогда я посмотрю, но при условии, что вы выпьете отвар.

Он зло рассмеялся.

— Разве не должна благородная барышня вроде тебя покрыться краской и потерять сознание от перенесённого шока? Если кто-то узнает, твоя честь будет запятнана.

— Тогда полагаю благородному господину Фэну придется взять ответственность за меня, — спокойно ответила Жусян.

Он оскалил зубы, опустив голову, и сжав руку в кулак. Она всего лишь дразнила его, и он это знал, но от чего-то её слова всё равно задевали его.

Жусян, не спрашивая разрешения, села рядом на край ванны и поднесла деревянную ложку с отваром к его губам.

— Смеешь шутить со мной? Убирайся, пока я тебя отпускаю!

Жусян слегка склонила голову, будто виновато, но в голосе прозвучал лёгкий трепет:

— Эта барышня не посмеет. Эта барышня боится, что господин не доживёт до утра и... не заплатит за платье.

Юаньчжи злобно рассмеялся. Смех был сухим, почти истерическим — как у человека, который вот-вот лишится рассудка.

— Теперь понятно... Платье, — повторил он. — Разве барышня Ли не считает мои деньги грязными? Или теперь они достаточно чисты, чтобы коснуться ваших изящных ладоней?

Юаньчжи развернулся. Лёд под ним хрустнул, как тонкий фарфор. Плечи — напряжены, глаза — тяжёлые.

— Ты просила помощи. Сама. А потом исчезла, не сказав ни слова. Гордость позволила просить — но не позволила взять.

Он говорил негромко, но каждое слово было стрелами выпущено в Жусян.

— Нет, барышня Ли слишком горда, чтобы взять руку, протянутую из грязи. Лучше уж распродать себя по кусочкам, лучше унизить себя самой, чем позволить унизить тебя такому, как я.

Он то ли рассмеялся, то ли заплакал.

— Или, может быть, ты просто не вынесла бы мысли, что обязана мне?

Жусян медленно выдохнула, не отводя от него взгляда.

— Господин Фэн слишком много думает о себе.

Она всё так же спокойно держала поднос, будто слышала не оскорбления, а просто детскую обиду.

— Я не просила у вас милостыни, господин Фэн. Я предлагала сделку.

Голос её оставался ровным, но во взгляде появилась тень тяжёлой усталости.

— А сделка, если она заключена не по взаимному согласию, ничего не стоит.

Юаньчжи смотрел на неё сверху вниз, тяжело дыша. Вены на его руках вздулись, пальцы вновь сжались в кулаки.

— Сделка… — повторил он, почти выплюнув это слово. — Как заключить сделку с тем, кто сам не знает, чего хочет? Ты предложила условия — а потом исчезла. Даже не потрудилась услышать мой ответ.

Жусян всё так же уверенно держала поднос с миской, ровная гладь отвара оставалась неподвижной — ни один её мускул не дрогнул. Это бесило его больше всего.

Этот мужчина ждал хотя бы намёка на испуг, оправдание, смущение. Хоть что-нибудь. Но не дождался.

Он резко взял чашу с отваром с подноса. Жидкость расплеснулась, обожгла ему запястье, но он не отдёрнул руку.

— Не переживай, — процедил он сквозь зубы. — Я позабочусь о себе.

Юаньчжи жадно залпом выпил содержимое. Как вино перед боем. Затем раздался глухой звон. Миска разбилась о каменный пол, разлетелась на осколки. Он выдохнул — тяжело, неровно. Глаза блестели, но в них не было жизни.

— Ли Жусян, я проживу достаточно долго, чтобы увидеть, как ты сама протянешь руку. И тогда посмотрим, кто первым отведёт взгляд.

Он усмехнулся холодно и зло. В этой усмешке было столько боли и обиды, что Жусян уже пожалела о сказанном. Но ни выражение её лица, ни поза не изменились. Она медленно опустилась на корточки, аккуратно собрала осколки разбитой чаши и сложила их обратно на поднос. Пальцы двигались медленно и изящно, словно она играла на цитре. Треск осколков звучал особенно отчётливо в затянувшейся тишине.