Когда иней обернётся пеплом

Глава 17. Женщины семьи Ли (1)

"В поступках — не нарушай долга; в речах — не выходи за рамки приличия.
Сидя — не распускай тело; стоя — не тряси одеждой.
Радость не должна отражаться на лице, гнев — не должен проявляться резко."
— Бан Чжао, «Наставления женщинам» (女誡)

После обряда совершеннолетия восьмая барышня Ли стала вести себя с поразительной сдержанностью — настолько, что слуги шептались: не иначе, как предки даровали ей благословение. Её осанка, изгиб её локтей при подаче чая и даже манера кланяться источали благородство. Она более не пыталась привлечь внимание старших и умело скрывала свои эмоции.

В какой-то степени это даже настораживало. Как девочка, рождённая курицей, сумела вдруг обернуться фениксом? Даже черты её лица стали красивыми!

Знатные семьи готовили своих дочерей к выходу в свет и для этого приглашали матушек-наставниц, да построже. Матушки-наставницы учили девочек всему, что приличествовало будущей жене и хозяйке. Прежде всего — четырём добродетелям: нравственности, скромной речи, достойному внешнему облику и хозяйственным умениям. Но важнее всего было умение терпеть и молчать, не уронить лица семьи и не возжелать судьбы, не предназначенной женщине.

Только вот Ли Цзинъян не возлагал никаких надежд на дочь, рождённую от простолюдинки, и уж тем более не собирался тратить на неё кровно заработанные средства. Он велел её матери просто вырастить послушную девочку, которую можно будет выгодно выдать замуж и как можно скорее выслать из поместья.

К несчастью, матушка Жусян не выдержала давления статуса наложницы и скончалась, когда девочке было всего три года — так и не успев передать ей всех «важнейших женских добродетелей». Благо старшая госпожа Ли — Ли Жунхуэй, мать Ли Цзинъяна и Ли Цзинжуя — не позволила ребёнку остаться совсем без воспитания. Она старалась заботиться о внучке, обучив её манерам и каллиграфии. Ли Жунхуэй оставалась её единственной опорой, пока не умерла, когда Жусян было всего десять. От неё у девочки остались лишь платье, браслет — и короткая, но бесценная память о родительской заботе.

Когда Жусян достигла возраста, в котором девочки начинают краситься, интересоваться украшениями и учиться кокетству, ей не у кого было спросить совета. Ошибки следовали одна за другой, и этот неловкий период длился слишком долго. Она не могла чувствовать себя уверенно рядом с теми, кто знал, как себя вести.

Теперь же, обретя память прошлых жизней и вернувшись в своё восемнадцатилетнее тело, Жусян научилась тонко сочетать платья с румянами и благовониями. Она больше не стремилась казаться лучше — она уже была наравне с теми, кого когда-то боялась.

Вот только сейчас восьмая барышня Ли напоминала себя прежнюю — ту самую, невежественную, лохматую, сельскую курицу. Волосы её торчали в разные стороны, а макияж, когда-то предназначенный для скромного обаяния, расплылся по сонным векам, розовая помада отпечаталась на рукаве персикового платья, а в уголке губ, поблёскивала капля засохшей слюны.

Они с Сяо Юнь уснули прямо за письменным столом среди беспорядочно разбросанной бумаги с неаккуратно зачёркнутыми иероглифами. Так Жусян пыталась сопоставить факты, которыми владела, чтобы найти ключ к событиям из будущего. Совсем утомившись после долгой ночи, она на мгновение прикрыла веки, и её голова опустилась на стол. Мягкая стопка бумаг служила идеальной подушкой для сна, и мокрые чернила надёжно впечатались в щёку молодой госпожи.

Рука Сяо Юнь, всё ещё сжимавшая чернильный камень, побелела в судорожной хватке. Её ногти, впившиеся в камень, почернели от туши. Резкий звук, прорвавшийся сквозь пелену сна, заставил служанку вздрогнуть — камень выскользнул из пальцев и с глухим звоном разлетелся о пол.

В павильон вошла главная экономка в сопровождении нескольких сильных служанок. Жусян сразу обратила внимание на старую женщину, которая гордо вошла последней. Недавно молодая госпожа наказала её за воровство, а теперь ей предоставился шанс лично вернуть долг.

Жусян неспешно поднялась, сохраняя невозмутимое выражение лица, и спросила ровным голосом:

— Чем обязана столь раннему визиту?

Увидев лицо Жусян, экономка презрительно хмыкнула:

— Ха! И всё же гнилое дерево приносит гнилые плоды.

Сяо Юнь вспыхнула от негодования и едва не бросилась ударить наглую старуху, но служанки мгновенно схватили её, повалив на пол.

— Не забывайте, что вы находитесь в моём павильоне, подаренном мне бабушкой. Пока что я ваша госпожа! — твёрдо напомнила Жусян, думая про себя, что ей давно следовало разобраться с ними.

— Старший господин приглашает восьмую барышню и её служанку в главный зал, — громко и властно объявила экономка.

Путь до главного зала напоминал скорее конвоирование преступницы на суд, чем сопровождение барышни её служанками. Женщины бесцеремонно втолкнули Жусян и Сяо Юнь в павильон.

Зал выглядел чрезмерно роскошным для семьи, чьё величие давно померкло: широкие полированные доски пола, напоминающие поверхность ночного озера, высокие потолки с массивными балками, тяжелые резные двери. Под самым потолком, выстроившись в строгом порядке от самого входа до главной стены, висели портреты прежних глав рода Ли с суровыми лицами и воинственными одеяниями.

Пройдя вперёд мимо портретов предков, Жусян задержала взгляд на лице, что строго взирало на неё из-под потолка.

Генералу должно быть тяжело наблюдать за своими потомками...

В центре этой вереницы выделялся особенно большой портрет: величественный генерал Ли в парадном мундире, любимец покойного императора, тот самый, кто некогда получил эту резиденцию в дар за верность и ратные заслуги.

Когда-то здесь останавливались, чтобы отдохнуть от столичной суеты — это был всего лишь один из множества домов семьи, скромный по меркам высшего света. Но с годами блеск фамилии померк, военные успехи ушли в прошлое, и теперь все Ли ютились в этой резиденции, окружённой давно поблекшей роскошью, которую никто уже не мог себе позволить содержать.