Когда крошатся сердца

Глава 16. Проблема века!

И как я до такого докатилась? Смотрю на сжатую руку, в которой лежит подарок для мальчишки, который, казалось, ненавидел меня всем сердцем, а после умудрился залезть туда, куда вход был категорически запрещён.

Ещё и Ира с моим бывшим прибавили проблем. Бросить подругу в таком состоянии нельзя, но и просто спихнуть на неё её проблемы тоже несправедливо. Я знала, что собой представляет Миша, поэтому знаю, что он мог после себя оставить: разочарование и сломанную психику.

– Эй, Подольская! – меня кто-то зовет, не обращаю внимания, иду дальше в кабинет.

Но возглас повторяется, и через мгновение меня резко разворачивают лицом к обладателю чуть хрипловатого голоса.

– В чём дело? – поднимаю взгляд и вижу местную звезду из параллели. Васильев. Кажется, это его фамилия. Возглавляет студенческий совет, мечта всех старшеклассниц и, по совместительству, мой личный ночной кошмар. В последние дни он меня не трогал, и сейчас его появление кажется мне очень странным. Если вспоминать слухи, он болел воспалением лёгких. Вид у него, надо сказать, болезненный – бледный, с кругами под глазами.

– Слушай, Подольская, мне помощь нужна, – выпалил он.

Голос сорвался, но Васильев тут же его взял под контроль. Странно. Обычно он самоуверенность так и излучает.

Я удивлённо вскинула бровь. Вася, просящий о помощи? Это точно не розыгрыш? После всего, что он мне устроил, поверить в его искренность сложно.

– Если ты хочешь узнать, сколько будет дважды два, то боюсь огорчить – я не репетитор, – отрезала я, пытаясь скрыть удивление за нарочитой грубостью, и скрылась за ближайшим поворотом.

Нет, с меня хватит. Этот человек – мой персональный ад, занесен в мой черный список жирным шрифтом и обведен красным маркером.

– Держи, это тебе, – положила я на стол ластик с хештегом #душнила.

Ощущение было такое, будто я подарила подарок первокласснику, у которого только что отняли любимую игрушку, а взамен дали учебник по арифметике. Он посмотрел на меня с такой смесью недоумения и ехидства, что захотелось швырнуть ему его подарок и убежать. Но потом на его лице промелькнула тень улыбки, и я поняла – миссия выполнена. Пусть и с лёгким привкусом сарказма. Он снова посмотрел на ластик, потом на меня.

Я ждала. Ждала бури, урагана нравоучений, которые он так любил устраивать. Но он молчал, крутил ластик в руках, словно артефакт.

– Это мне? – начал он ехидничать, а потом посмотрел на меня и посерьёзнел: – Знаешь, – я напряглась, ожидая очередной лекции, – это… интересно. – он хмыкнул. – Это способ категоризации информации. И ты выбрала именно это, чтобы описать меня.

Я кивнула, чувствуя, как мои щёки начинают гореть.

– Но ведь, – продолжил он, и его глаза загорелись тем самым огоньком, который я так хорошо знала, – душнила – это ведь не просто слово. Это попытка оттолкнуть тех, кто не соответствует общепринятым нормам поверхностного общения.

Он сделал паузу, словно давая мне время осознать всю глубину его мысли. Ага, всё, кроме того, что было сказано, я поняла, слово «глухая». Я ничего не сказала, мне было слишком стыдно. Вот так незаметно он прокрался в моё сердце. И сейчас почему-то я чувствую боль.

Смешно. Я пыталась его задеть, вывести из равновесия, а в итоге сама оказалась на крючке. Каждое его слово, каждое мимолётное касание взгляда теперь отдавалось эхом в моей душе. Я ведь и правда пыталась спрятаться за сарказмом, за колкостями. Боялась подпустить кого-то близко. И вот, он здесь. Разгадал меня, как сложную шахматную партию.

Собрав остатки воли в кулак, я сделала шаг вперёд.

– Да выскажи уже нормально, по-своему, а не голосом диктора из телевидения.

– Что ты хочешь услышать? – сказал он это слишком спокойно, во все оружие готовый бесить меня. Взгляд его глаз, обычно отстранённый и изучающий, сейчас был насмешливо-ожидающим. Как будто я мышь, попавшая в капкан, и он, не спеша, наблюдает за моими тщетными попытками вырваться.

– Ну, например… Почему…

– Почему я такой? Да просто по той же причине, почему ты скрываешь своё лицо за тоннами макияжа, – продолжил он всё тем же тоном.

Его слова врезались в меня, как осколки стекла. Внутри всё похолодело. Он попал в самую точку. Знал, куда бить. Я чувствовала, как краска приливает к щекам, и вовсе не от смущения. Ярость клокотала внутри, требуя выхода.

Он продолжил, будто не замечая моей реакции:

– Макияж – это твоя броня. Мой клоунский стиль – мой. Ты прячешься за слоем тонального крема и румян, я – за стеной придурка и бесконечных нравоучений. Мы оба боимся, что, увидев нас настоящих, мир отшатнётся в ужасе.

Он сделал шаг ко мне. Слишком близко. Я чувствовала его дыхание на своей коже.

– Но, знаешь, – прошептал он, – ты и я… – я не дала ему закончить, выставив руку перед ним.

Мне неинтересно это разбирать. В памяти всплывает его беседа с родителем. Он такой же, как и я. Дитя, копящее в себе горечь, что отравляет существование.

Всплывшая в памяти сцена – отрывки случайного разговора, подслушанного у двери. Властный голос, отчитывающий за несоответствие ожиданиям, и глухой, сдавленный протест в ответ. Горечь, скопившаяся за годы непринятия и непонимания, ощутимо висела в воздухе.

Он пытался скрыть это, замаскировать холодным расчётом, но я видела трещины в его броне. Видела отголоски той детской боли, что отравляла и моё существование. Нас связывало больше, чем просто взаимная неприязнь. Нас связывала общая рана.

Возможно, именно поэтому я так отчаянно пыталась ранить его в ответ. Из страха узнать в нём себя. Из страха признать, что за маской цинизма и напускного безразличия скрывается хрупкая, уязвимая душа. И теперь, когда завеса упала, я не знала, что делать с этим знанием.

– Так. Всё поняла, – пробормотала я, потупив взор, повернулась и удалилась, не смея смотреть ему в глаза. – Мне пора. Твой сегодняшний тон порядком меня утомил.

– Эй, спасибо! – крикнул он мне, я повернулась. – Я сохраню его, засуну в стеклянную коробку и передам его своим потомкам.