Когда кровь поет

Глава 1, Часть 1: Между сном и предназначением

Я проснулась от запаха ладана и ещё чего-то — сухого, терпкого. Как у полевых цветов, которые Энара клала между страницами книг. Я тогда не умела читать, просто листала, глядя на волнистые строчки, а Энара говорила, что это — слова заклинаний, древние, даже старше нашего «замка». Мне нравилось представлять, будто они шевелятся, переползают с одной страницы на другую, ищут выход. Сейчас сбегут из книги мне на руки.

Тыльную сторону ладоней тянуло от выгравированных рун: будто я последнюю неделю провела в пустыне Завета или надела перчатки не в размер.

Я не сразу открыла глаза: слушала, как по гладкому полу скользят лёгкие шаги. Кто-то осторожно приподнял полог и поставил на подоконник миску с дымящейся жидкостью. Ветра не было, но ткань колыхалась, и воздух дрожал. Резкий запах отвара легко проникал всюду, обволакивал. Еще секунда — и он станет плотным, вязким, насыщенным. От спокойствия полудремы не осталось и следа.

Я знала — сегодня этот день. Надо встать. Надо начинать готовиться.

Но я лежала с закрытыми глазами, потому что знала: пока я не двигаюсь, они не будут меня трогать. Как будто я всё ещё была маленькой девочкой, играла в прятки — и верила, что если накрыться покрывалом, мир исчезнет.

Ладан резал нос. Я поморщилась. Мгновение все раздражало — и полог, и край подушки под щекой, и даже собственные мысли. Безумно хотелось остановить момент между сном и тем, что начнётся потом.

— Госпожа? — Лара, старшая служанка. — Пора вставать. Жрица уже пришла.

Я открыла глаза.

Потолок — узор из нитей, напоминающий солнце. Я его с детства не любила, он всегда казался слишком вычурным. Как будто даже это изображение что-то от меня требует и безмолвно намекает.

Лара протянула халат, и я молча накинула его: тяжёлый, в ткань вшиты руны — так положено. Чтобы всё прошло как надо.

— Вы хорошо выглядите, госпожа, — сказала она. Ровным голосом.

Я тихо и грустно кивнула. Был бы сегодня другой день, даже поблагодарила бы за комплимент.

Вошли младшие, принесли зеркала и поставили полукругом. В середине — я. Больше отрицать и саботировать было невозможно, и я покорно уставилась на собственную физиономию.

Волосы кто-то уже успел пригладить и стянуть назад — туго, так что тянуло кожу на висках. Лицо спокойное. Кожа чуть светлее обычного — вчера велели выпить настой — горький, травяной, он оставлял терпкий вкус на языке. Сказали, это меня успокоит. Я выпила — толку спорить со служанками? Меня они не послушают, лишь удивяться внезапному бунту. Как если бы буренка на ферме внезапно пошла войной на рабочих, отказалась жевать сено и решила уйти жить в лес. Вот и я также.

Щёки чуть щипало от утреннего холода, горелки еще не успели нагреть комнату до конца. Жрица экономила, и на ночь их отключали. Да еще кто-то из младших открывал окно, потом поспешно закрыл, оставив тонкую щель. Я чувствовала, как оттуда тянет. Пришлось давить в себе глупый порыв рвануть к окну и выпрыгнуть оттуда. Грохнуться с пятого этажа: не лучшая идея, а полностью воплотить крылья у меня так и не получилось.

Служанка поправила плечо халата — рука скользнула по ткани, почти не касаясь. Запах её ладоней перебил ладан — мокрые листья, мята, немного золы. Я машинально вдохнула поглубже, и сразу кольнуло в груди.

Всё шло по привычной схеме: ритуальные фразы, проверка застёжек, руны. И всё равно казалось, будто я куда-то опаздываю. Не туда, где жрица. Куда-то ещё.

Я смотрела себе в глаза. Успокойся и не думай, Элиора. Представь, что это все происходит не с тобой. Так будет проще.

Сестра тоже когда-то так смотрела. До того, как её увели. Мне было четырнадцать. Ей — девятнадцать. Она пропала по пути, так и не «выполнив свое предназначение», о чем мне не переставали намекать.

Иногда, если смотреть на себя в темноте и чуть сбоку, кажется, что из зеркальной глади улыбается Энара.

— Жрица ждёт, — напомнила Лара.

Я встала. Пол каменный, прохладный, и после моих бесконечных жалоб его накрыль ковром. Вот только сейчас я бы лучше поджимала ступни, пробираясь по старинным валунам: тогда можно было бы отвлечься на что-то простое и телесное — и не думать. Хоть руку кинжалом рань, честное слово! Впрочем нет, нельзя: поврежу кожу — нарушу рисунок рун. и Жрица устроит мне показательную порку.

Мы шли по коридору. Молча. Как вели когда-то Эн… Стоп. Не думать об этом. Вообще не думать!

Свет, пробивавшийся сквозь витражи, раскрашивал коричневые камни красным, желтым и зеленым. На полу и стенах плясали драконьи тени. На одной из панелей был изображён Лаэн, Первый Обращённый — человек, придумавший всю эту свистопляску. Его кровь, говорили, до сих пор лежала в Хранилище.

В детстве, когда я еще пережила по поводу собственных данных, мне все хотелось узнать: больше у меня сил или меньше, чем у Первого? Сейчас такие идеи вызывали смех. Я уродилась не слишком способной: недостаточно, чтобы я летать или плеваться пламенем. Но вот на продолжение рода, по задумчивым замечаниям Жрицы, должно было хватить.

Поэтому меня и оставили жить, и даже учили до совершеннолетия.

Неделю назад меня увезли из спальни на третьем этаже в нижний корпус, в комнату без окон, где жрица и две служанки три дня кряду втирали в кожу масла, начитывали формулы, измеряли ритм дыхания и устанавливали реакцию на разные виды артефактов. Еду приносили в глиняной посуде, воду не давали, только отвар. Волосы промывали раствором из мха и чего-то вонючего. Я бы пожаловалась, если не понимала, что это просто глупо. Скаковая лошадь ведь не жалуется, что для нее готовят сбрую? Вот и ты не жалуйся.

Потом началась подготовка к самой церемонии. Мне показали схему шагов, повторили последовательность фраз, выдали список допустимых слов и велели терпеть. Ещё один день ушёл на подбор украшений — не тех, что нравятся, а тех, что «отражают родовые параметры». Потом пришли портные. Примерка шла до ночи. Меня щупали, тянули, кололи булавками. Я стояла, как чучело, потому что шевелиться было нельзя.