Когда кровь поет

Глава 1, Часть 2: Между сном и предназначением

Жрица ждала в зале под куполом. Там всегда было прохладно, и я поежилась. Даже в самые жаркие месяцы камень оставался влажным, и по стенам скользили капли конденсата. Никто никогда мне этого не подтвердждал, но ощущение, что «логово жрицы» — под землей, не покидало. Теперь уже на ковер рассчитывать не приходилось.

Не смотря на то, что помещение было огромным, мебели здесь было немного. Десяток постаментов вдоль стен, пара высоких канделябров у входа, низкий алтарь в центре, несколько сундуков у дальней стены и грубый каменный стол, на котором лежали свитки.

Когда однажды я забралась сюда по собственной воле — еще в детстве — то выяснила, что свитки и сундуки здесь валяются не постоянно. На распросы никто из служанок, конечно, не ответил, но мне и самой хватило сил догадаться, но появлялись и исчезали они вместе с Жрицей. Когда она приезжала в «замок» из негого «отпуска», то, видимо, привозила их с собой. Оставалась толкьо понять, что такое этот загадочный «отпуск»?

Жрица не обернулась. Стояла у алтаря, прислушиваясь к чему-то невидимому. На ней был привычный наряд — тяжёлый, сшитый из сатина и покрытый межными чешуйками. С прорезями, из которых выглядывали подвески, руны, зубцы. Капюшон полностью закрывал лицо. В этот момент я не могла сказать — кто она: человек или дракон. Насколько Жрица могла обратиться? Могла ли вообще? Но голос был живой, слегка хриплый от отваров, которые она пила вместо воды.

— Ты готова, Элиора? — спросила она, не поворачиваясь.

Я кивнула, но вслух не ответила. Горло пересохло.

— Хорошо, — Жрица поняла меня и так. — Садись. Как обычно, просто проверка.

Я опустилась на колени перед нишей, где пылал ровный, непривычно однозветный огонь. В кухне он отличался: красный у основания, он желтел ближе к верху, а на самом кончике и вовсе становился белым. Это же пламя такие мелочи не волновали, и он оставался равномерно бордовым, почти коричневым, куда не посмотри. Его не кормили ни углём, ни маслом — он горел по воле жрицы. А может, по воле чего-то древнее. Я смотрела на него, стараясь не думать, что он может отразиться в моих глазах.

— Протяни руки.

Я послушалась. Ладони дрожали — не от страха, а от слабости: за последние дни я почти не ела. Кисти сплошь покрывали руны и тонкие трещины — следы масел, что втирали в кожу.

Жрица дотронулась до моих пальцев кольцом с зубцами, поочерёдно нажимая на каждый сустав, словно проверяя, настоящие ли они.

— Огонь считывает, — сказала она. — Лучше не делать резких движений.

Я молчала.

— Ты не обязана любить то, что тебе суждено. Прими это как есть. Не бойся и не расстраивайся, все будет хорошо.

— Вы и Энаре так говорили?

— Произошел несчастный случай.

Жрица велела вытянуть ладони и положила что-то на них — горячее, гладкое, обтекаемое. Камень? Металл? Он слегка пульсировал. Почти как сердце.

— Держи, — сказала она. — Пока он тёплый.

Пауза. Только треск огня и моё дыхание.

— Сегодня, — продолжала жрица, — состоиться церемония. И ты отсюда уедешь. У тебя начнется совсем другая жизнь.

Я хотела что-то сказать — не возражение, нет, просто хоть что-то. Но не смогла. Горло перехватило, как будто кто-то в тот же миг зажал его изнутри. В голове всплыли обрывки старых снов: как я лечу над лесом, как сестра смеётся, стоя по колено в воде, как я прячусь в башне с книгой, пока Лара меня зовёт…

— Еще чуть-чуть, — прозвучал голос. — Осталось только посмотреть, нет ли повреждений.

Я склонилась. Жрица коснулась меня чем-то мокрым — тёплым и пахнущим железом. Я почувствовала, как жидкость стекает вниз, пересекает брови, сбегает к переносице. На миг мне показалось, что это кровь. Моя? Чья-то ещё? Или из того самого Хранилища?

— Встань, — сказала она. — И иди в зеркальный зал.

Я пошла. Не спрашивая, не оглядываясь. Всё, что могло болеть — уже болело. Надо было просто доплестить до соседней комнаты и подождать еще пятнадцать минут. Была надежда, что хоть на этом все закончится.

В зеркальном зале было светло. Здесь не пахло ни ладаном, ни мхом, ни отварами — только стеклом и пылью. Стены, потолок, даже пол — отражающие поверхности, сотканные из тончайших кристаллов. Каждое движение множилось. Я видела себя в десяти вариантах разом — в разных углах, под разными наклонами, с разной мимикой, даже когда не двигалась. Ни один образ не совпадал полностью. То глаза чуть шире, то рот напряжённее, то голова склонена иначе. Изображения всегда кончили рожи, будто издевались: «Вот ты. Вот — тоже ты. И ещё вот — ты. Но кто из вас настоящая?»

В центре стояло кресло — низкое, с высокой спинкой, обитое кожей. На нём лежал венец. Я знала, что это не настоящий: тот, который наденут, появится только во время церемонии. Этот — для примерки. Жрица не хочет пускать процесс на самотек, вот и все.

Служанки вошли бесшумно. Одна несла артефакт для считывания крови, другая — свиток для фиксации изменений. Они не смотрели мне в лицо. Только на руки, на лоб, на руны. Я села. Халат расправился по подлокотникам, словно сам знал, как должен лежать.

Они начали произносить формулы. Я молчала. Пусть будет, как будет. Хотелось только, чтобы копии наконец замерли — и исчезли.

Но отражения не исчезали. Они жили своей жизнью — шевелились, моргали не в такт, чуть поворачивали головы, будто что-то обсуждали между собой. Я старалась не смотреть, но взгляд всё равно цеплялся: за себя с опущенными плечами, за себя с дерганым вдохом, за себя — чужую, уверенную, такую, которой я никогда не была.

— Несовпадения значительны, — тихо сказала одна из служанок. — Возможно, эффект преломления.

— Или сопротивление, — откликнулась вторая. — Уровень аурического дрожания выше нормы.

Они обменялись взглядами, и мне стало холодно. Не физически — глубже. Как будто всё, что я скрывала, сейчас высветилось на стенах, раскрошилось по зеркалам. Как будто эти тысячи Элиор вдруг поняли, что я сделала.