Когда кровь стала смешной

Когда кровь стала смешной

Когда-то люди смеялись над генетическими уродцами, гуттаперчевыми людишками, пуделями на велосипедах. Потом пришла новая этика. А за ней, как и за каждым преувеличенным явлением хлынула новая волна юмора. После пост, мета и постметаироний, после метафор и аллегорий, к человеческому разуму вернулась древнейшая, искалеченная, как дворняга, извращённая, как двухголовый младенец, отвратительная, как беременная старуха в разрезе и жестокая, как неношеные детские ботиночки истина. Кровь стала смешной.

Я — профессионал своего дела. С детства меня увлекал юмор. Фильмы, построенные на комедии положений, буффонаде и анатомии абсурда заставляли меня смеяться до упаду. Падение — универсальная шутка. Падение на острия ножей — гарантированный хохот из зрительского зала нашей реальности.

Всё в мире меняется. Принимать это или нет — выбор каждого. Юмор тоже изменился, и я стал последним, кто к этому оказался готов. В моём кармане лежит брошюра. Мой старый друг будет наблюдать из зала, он очень хотел увидеть выступление хотя бы раз. Мы с ним из одного теста, и он мне очень помог принять свой путь. Пора собираться.

Перед выступлением тщательно обмазываю лицо белой краской — на белом кровь выглядит ярче, смешнее. Натягиваю белоснежный сюит, шнурую талию узким корсетом, утягиваю всё, что следует утянуть и открываю тело для юмора.

Кожа моя вся в порезах и шрамах, синяки приходится скрывать гримом — они смешные в моменте, но некрасивые после. Жёлтые, серые, фиолетовые, словно маленькие завитушки вселенных выстроились на моих рёбрах и груди. Длинные жгуты пересечений ало-розовые, как цветы эхинацеи, пересекают мою спину — остатки былой шутки, когда я порол себя кнутами с «кошками» на концах, вызывая бурный восторг аудитории. Мои запястья измараны выпуклыми гусеницами шрамов — детские шалости, из тех времён, когда это считалось не смешным.

Пальцами я обвожу свой рот, заходя за мыслимые и немыслимые границы, бордовой краской. Так, когда орёшь от боли, рот кажется больше, а значит, шутка выйдет превосходной. Моё лицо сморщено неровными рубцами — я почти довёл толпу до безумия, когда намеренно упал головой в прозрачную коробку с битым стеклом.

Сегодня вечером... Нет, через каких-то пятнадцать минут, я сведу с ума весь мир, предложив то, чего требуют их сердца. Я заставлю их хохотать до удушья, до смерти, до упаду в адские пучины. Я — последний комедиант, отдам свою бессмертную душу и смертное тело во имя чужого смеха.

Сцена готова. На неё уже выкатывают огромный решётчатый куб, никакого стекла в этот раз, я хочу, чтобы моя шутка отпечаталась на лицах первых рядов. Под сценой — механическая платформа с длинными, в ширину указательного пальца, шипами. Справа и слева установлены мортиры, заряженные первоклассным свинцом. С потолка я спущусь на крюках, что будут рвать мои лопатки, зацепившись за сухожилия.

Задумка проста. Скинуть ангела-комедианта с небес прямо в ад. Пять минут смеха. Разрывного, мефистофелевского хохота, который грохнет сверху вместе со мной. Дети, взрослые, старики — весь мир увидит мою шутку. Всем будет весело.

Я покатываюсь от тихой, истерической радости, ведь никто кроме не знает, что цимес ждёт зрителей в самом конце. В прямом эфире, долетая на радиоволнах до каждого дома и каждого взгляда, я выну, зашитый в моей груди под сердцем, бутылёк. В нём спрятана последняя шутка. Самая смешная.

Меня колотит, когда я прикладываю пальцы и сквозь ткань, сквозь тёплую кожу, сквозь саднящую боль, чувствую бугорок. Когда пули разорвут меня в клочки, я предъявлю сокрытое в миру. Я подарю им приз последнего комедианта. Последний приз человечества. Все просто умрут от смеха.

Слышится третий звонок. Пора выходить. Жадные овации требуют начала номера. Я слышу их и поднимаюсь под потолок, где в меня втыкают крюки, и кожа моя трещит. Над ареной несётся мой крик, когда механизм поднимается в небо, чтобы скоро обрушить вниз.

С высоты птичьего полёта я вижу, как люди начинают смеяться. Задранные в небо лица искажены восторгом, кровожадным и страстным, как глаза тридцатилетней девы в её первую ночь. Первую ночь, что станет последней. Пузырёк просится наружу, и пальцы мои паретически сгибаются. Я прижимаю ладонь к груди, висками чувствуя холодные дула мортир, слышу их скрежет, щелчок, и мир рассыпается алым хохотом. Дрожит и мреет, как над жерлом вулкана. Наконец, я достаю свой последний подарок, самую смешную шутку, созданную человеком.

***

В бликующей тишине цирка послышался треск. От тела клоуна расплылось облачко зеленоватого, едкого тумана, что быстро наполнил зал. Не отошедшие от хохота люди, удивлённо воззрились на неожиданный элемент шоу.

— Что это? — успела спросить прилично одетая женщина в первом ряду.
— Это..., — не успел ответить её спутник, лицо его вытянулось, и он хватанул ртом воздух.

— Наконец-то, - прошептал бежевый старичок, что сидел на заднем ряду, у прохода. Свет прожекторов тёмно-бордовыми полосами резал его лицо. Веки прикрылись, когда он медленно осел на своём стуле. Из кармана потёртого пиджака выглянул клочок бумажки — брошюра. «Долой насилие» гласила алая надпись на её лицевой стороне.

Кашель, вопли боли и ужаса заставили зал затрястись от испуга. Одни люди хрипели, падая под кресла, а другие, валялись от хохота, следом теряя дыхание. Лёгкие рвались из грудных клеток, алыми шматками вылетали из ртов, моментально превращая пол в жидкую, бордовую лаву. Некоторые подскальзывались на этой лаве и тут же падали замертво. Мир покраснел.

Паника, страх, гудки машин скорых, их красно-оранжевые огни щупающие городское пространство. Район, где находился цирк, перекрыли. А зелёный туман всё рос, рос с невероятной, неописуемой скоростью, и вскоре покрыл весь город, распространяясь с ветром дальше.

Люди у экранов молчали. С разных концов мира они наблюдали, как погибает планета под хохот последней шутки. Туман шёл к ним, покрывая всё живое и оставляя за собой тишину.