Когда мой мир стал цифрой

5

Доён отходил от наркоза медленно. Первые дни его пребывания в палате были для меня настоящим испытанием. Я не могла отойти от него ни на шаг. Мои коллеги привыкли к моей отстранённости, к моей профессиональной холодности, и теперь их взгляды наполнялись немым вопросом. Я видела их удивление, когда я, обычно пунктуальная и немногословная, задерживалась у его койки, проверяла его показатели чаще, чем требовалось, и даже умудрялась задержаться на час-другой после смены, просто чтобы убедиться, что он спит спокойно.

Над ним пульсировала цифра 437990. Она оставалась неизменной в течение всего дня после операции. Это было невероятно. Это было… это было даром. Надеждой. Возможностью. Если бы я могла его изолировать от всего, если бы держала его здесь, в стерильной больничной палате, под постоянным наблюдением, может быть, цифра бы не таяла? Эта мысль казалась безумной, но в моём истерзанном сознании она звучала как единственная спасительная соломинка.

Когда он полностью пришёл в себя, наши разговоры возобновились. Сначала несмелые, обрывочные. Он благодарил, снова и снова, за то, что я настояла на обследовании, за то, что спасла ему жизнь. И каждый раз, когда он произносил спасла жизнь, я чувствовала, как внутри меня разрывается что-то больное и колкое. Я знала, что я только отсрочила его приговор. Я знала, что не смогла убрать цифру полностью. Это было похоже на то, как если бы я подарила ему просроченный продукт, сказав, что он свежий. Для него я была строгой, собранной доктор Сон, которая почему-то очень помогла ему. Для меня он был Доёном. Тем самым Доёном, который улыбался мне из прошлого, который вернул мне частичку того света, что погас много лет назад.

Я старалась проводить с ним как можно больше времени. Заходила в палату во время обходов, под предлогом проверить швы или уточнить самочувствие. Оставалась после смены, ссылаясь на бумажную работу или неотложные дела. Мы говорили обо всём и ни о чём. О погоде, о его работе дизайнера в небольшой студии, о том, как изменился Сеул, о его тёте, которая уже пошла на поправку. Он рассказывал о своей жизни, я слушала, а моё сердце сжималось от понимания того, насколько он близко подошёл к краю, даже не подозревая об этом.

Цифра над его головой. Я не могла отвести от неё глаз. Она медленно, незаметно, но неуклонно уменьшалась. 43 790. 43 780. Каждый час, каждый выдох забирал единицы. Это было медленнее, чем у Чонху. Это давало мне время. Но сколько?

Я чувствовала себя детективом, пытающимся разгадать головоломку. Если болезнь устранена, то что ждёт его теперь? Несчастный случай? Где? Когда? Я постоянно прокручивала в голове сценарии, пытаясь предотвратить неминуемое. Я даже начала замечать, что определённые действия вызывают микро-изменения в его цифре. Если он нервничал, если у него поднималась температура - она убывала чуть быстрее. Если он спал спокойно, если ему было комфортно - она держалась стабильнее.

Мне нужно было удержать его в больнице. Под покровом этих стен, под моим наблюдением, казалось, я могла контролировать его судьбу. Я находила предлоги:

-Доён, вам нужно пройти ещё одно детальное обследование на возможные осложнения после операции. Это стандартная процедура.

Или

-У вас немного повышены ферменты печени, давайте понаблюдаем ещё пару дней.- Мои коллеги смотрели на меня подозрительно, но никто не осмеливался перечить доктору Сон, которая всегда была на шаг впереди.

Доён не был дураком. Он начал что-то подозревать. Он видел других пациентов, которых выписывали быстрее, даже с более сложными диагнозами.

-Доктор Сон, сколько можно? Я себя прекрасно чувствую. И мне нужно на работу. У меня там дедлайны горят, команда ждёт. - он жаловался, но мягко, с улыбкой, в которой сквозило давно забытое мальчишеское озорство. Он мне верил. Верил так, как когда-то, в школе, верил каждому моему слову. От этого мне становилось ещё больнее.

Я придумывала всё новые предлоги. Заказывала дополнительные тесты, которые были, по сути, бесполезными. Просила провести консультации с узкими специалистами, которые лишь подтверждали его стабильное состояние. Каждый день, который он проводил в больнице, был для меня победой. Каждая единица, которую я удерживала на его счётчике, была для меня шансом.

По ночам, когда больница засыпала, я сидела в ординаторской, глядя на пустую стену. В руках у меня был старый, потрёпанный блокнот. Такого, какой у меня был в старших классах. В нём сохранились записи с уроков, а на полях - мои детские, наивные рисунки. Там был и Доён. Карандашные наброски его волос, его чуть прищуренных глаз, когда он над чем-то задумывался.

Я помнила, как он тогда, в начальной школе, был для меня якорем. Все остальные были такими… поверхностными. Смех, игры, сплетни. А Доён… он был другим. Он не судил. Он просто был рядом. Я помню тот день его переезда. Я тогда так и не решилась признаться, как сильно мне будет его не хватать. И теперь, столько лет спустя, он вернулся. Как призрак из счастливого прошлого, но с печатью мрачного будущего.

На самом деле, мне было страшно. Страшно, что он уедет. Страшно, что я потеряю его снова. Страшно, что я не смогу предсказать, что его ждёт, когда он выйдет за стены больницы. Здесь я хоть как-то могла контролировать его окружение, его физическую нагрузку, его питание. Здесь я была доктором Сон. За пределами больницы я была просто Юри. Бесполезной Юри, которая видит обречённость, но ничего не может сделать.

Прошёл месяц. Цифра над ним теперь была около 400 000. Пятнадцать тысяч единиц исчезли за это время. Месяц. И Доёна нужно было выписывать. Больничный лист не резиновый, а его состояние было идеальным. Даже мои самые изобретательные уловки больше не работали. Заведующий отделением дал мне понять, что моей особой заботы о пациенте Ким Доёне достаточно.