Когда мой мир стал цифрой

7

После того свидания с Доёном моя жизнь, казалось, обрела новый, странный ритм. Хотя правильнее было бы сказать, что весь мой привычный, выстроенный кирпичик за кирпичиком мир рухнул, обнажив забытые чувства. Но пока это было лишь небольшое землетрясение. Внешне моя жизнь оставалась всё той же.

Утро для меня начиналось не с будильника, а с ощущения зудящего беспокойства. Ещё до того, как открыть глаза, я чувствовала себя усталой. До первых лучей проникающего в мою маленькую квартиру света, до запаха подгорающего тоста или звука соседского лифта. Усталость была моим постоянным спутником, въевшимся в кости, в каждую клетку тела.

Моя квартира на окраине Сеула была убежищем. Небольшая, лаконичная, с минимум мебели – она напоминала операционную или лабораторный отсек. Никаких лишних деталей, никаких ярких красок. Только функциональность. Мне не нужны были уюты или красивости. Мне нужна была стерильная чистота и тишина. Место, где я могу снять белый халат, закрыть глаза и попытаться, хоть на несколько часов, не видеть цифр.

Я вставала рано. Завтрак – всегда одно и то же: овсянка или хлопья, кофе. Бездумно. Я научилась делать всё автоматически, экономить энергию, чтобы хватало на день в больнице. Там, на работе, мне нужно было быть максимально сосредоточенной, максимально эффективной, максимально… пустой.

Моя работа. Больница. Сонная, а порой и яростная, бурлящая река людских трагедий. Моя основная обязанность как терапевта заключалась в том, чтобы собирать анамнез, ставить предварительные диагнозы, назначать лечение, выписывать предписания. Но для меня это было гораздо больше. Это было постоянное, неумолимое испытание моей выдержки.

Каждый пациент, входящий в мой кабинет, приносил с собой не только жалобы на боль или симптомы, но и свою личную цифру, свою метку времени. Сначала, в первые годы после того, как “дар” появился, я отчаянно пыталась что-то сделать. Подростком, когда я только начала осознавать его значение, я была сломлена. Моё сердце разрывалось от каждой низкой цифры. Я пыталась предупредить, рассказать. Но никто не верил. Меня считали странной, а порой и сумасшедшей. Родители водили меня по психологам, предлагали антидепрессанты. Я лишь закрывалась ещё больше.

Поступив в медицинский университет, я думала, что обрету знание. Думала, что пойму, как это работает. Я зубрила анатомию, физиологию, патологию. Часами сидела в лабораториях, выискивая ответы. Но ни одна книга не давала ответа на вопрос о цифрах. Ни один профессор не мог объяснить, что это за неведомая энергия, которая отсчитывает жизнь. Я была единственной, кто это видел. И это было моим личным адом.

Моё обучение было пыткой. Лекции по причинам смерти – для меня это были не абстрактные процессы, а реальные сценарии, которые я видела над головами людей. Студенты вокруг меня смеялись, общались, строили планы на будущее. А я видела над каждым из них… цифру. И чем дольше я училась, чем больше постигала человеческий организм, тем сильнее осознавала свою бесполезность. Я могла диагностировать, лечить, продлевать, но не отменять. Никогда.

Вот почему я так редко отдыхала. Почти без выходных. Мне не нужно было отдыхать. Отдых означал тишину. А в тишине цифры становились громче. Я предпочитала быть занятой, занятой до изнеможения, чтобы мой мозг был слишком уставшим для размышлений, для сожалений, для воспоминаний. Я брала дополнительные смены, задерживалась допоздна. Бывало, что я проводила в больнице по 30 часов подряд. Приходила домой, валилась с ног, не раздеваясь, и моментально проваливалась в сон, который чаще всего был бессонным кошмаром из мелькающих цифр и умирающих лиц.

Моя единственная отдушина – это попытка облегчить их последние минуты. Вот почему я стала врачом. Не чтобы спасать, а чтобы дать достоинство. Мне не было страшно разговаривать с теми, кому оставалось мало. Я, в отличие от многих коллег, не избегала их. Я могла говорить о смерти. Потому что я видела её постоянно. Я могла быть спокойной, рассудительной. Но внутри меня всё обрывалось. Я так хотела бы сказать им:

-Эй, у вас осталось три часа. Сделайте что-нибудь невероятное. Скажите то, что хотели. Простите того, кого нужно простить.- Но я не могла. Я была заперта в своём собственном одиночном заключении.

Моя жизнь была похожа на тоннель. Вход – это моё рождение. Выход – моя собственная цифра, которую я никогда не видела. И только я, одна, шла по этому тоннелю, видя все боковые выходы, ведущие в пропасть.

Иногда, очень редко, я позволяла себе слабость. Сидя дома, в кромешной тишине, я включала телевизор. Случайно натыкалась на старые фильмы, документальные передачи. Смотрела на лица известных людей, политиков, актёров. Видела их цифры. Думала: “О, этому осталось много. А этому – совсем чуть-чуть”. Это было моей личной, нелепой игрой. Порой утешающей, порой вводящей в ещё большее отчаяние.

Я стала бояться близких отношений. Если я позволю кому-то подойти слишком близко, я увижу их цифру. И что тогда? Как мне жить с этим? Как мне любить кого-то, зная, сколько ему осталось? Это было бы слишком больно. Каждый мой друг, каждый знакомый – это потенциальный живой таймер, который однажды остановится, и я буду стоять рядом, беспомощная. Родители – каждый раз, когда я навещала их, моё сердце обливалось кровью. Их цифры, хоть и большие, но неуклонно уменьшались. Я не могла это остановить. Не могла даже предупредить их. Я была пленницей своего собственного дара.

Поэтому Доён… Он был словно трещина в моей броне. Он не был пациентом, у которого я могу сделать выводы, не был просто знакомым, кого я могу избегать. Он был призраком из моего счастливого прошлого. Живым напоминанием того, кем я когда-то была, до того, как цифры отняли у меня жизнь. И эта трещина, сквозь которую проникла моя детская влюблённость, теперь грозила разрушить всё, что я строила годами – крепость моего безразличия, щит моей отстранённости.