Когда молчит кукушка

Стрельба

...Я хочу умереть раньше тебя...

Мне хочется жить...Хочется...Очень...

Выходить утром за хлебом, покупать кофе, на котором напишут моë имя, и в добавок нарисуют милое сердечко рядом; ловить солнце на стене дома, слышать, как кто-то смеётся в соседнем дворе...Всё это кажется таким неважным, пока не понимаешь, что однажды оно продолжится без тебя...

...Люди легко говорят о смерти. Особенно те, кому до неё ещё далеко. Говорят: встретимся там. Она или он теперь в лучшем месте. Душа всё знает. Душа всё помнит. Душа летит к свету...

...Как будто кто-то знает...

...Никто не знает...

Можно верить, можно придумывать, можно цепляться за чужие слова, за книги, за молитвы, за рассказы тех, кто будто бы переступал границу жизни земной. Но никто почему-то не показывает другим, что там, не убеждает воочию. Ни один живой человек не знает, что будет после. И всё равно все говорят так уверенно, будто смерть — это промежуточная станция, а не конечная.

Я не хочу, чтобы меня утешали небом. Оно слишком далеко. Я с детства боялась всего, что слишком далеко.

И земли я не хочу. Не хочу лежать под ней и становиться кормом для червей. Не хочу быть цветком. Травой. Деревом. Нет. Я не цветок. Я не земля...

...Пусть меня сожгут...

Пусть останется пепел: мало, серо, некрасиво – зато честно. Пусть то, что останется от меня положат в прозрачную стеклянную банку и поставят на полку рядом с моими фотографиями, на которых я счастлива. Не прячьте меня в мрамор, не украшайте ангелами...

...Просто банка. Просто полка. Просто я — насколько это ещё можно будет назвать мной...

Хочу, чтобы меня видели. Чтобы было свидетельство: я жила. Смеялась. Хотела в Питер весной, боялась врачей, любила малину, злилась на отца за его вечное «ты не устала?», а потом чувствовала вину. Хотела всего и сразу, но боялась брать даже самую малость, боясь, что не выдержу...

...Я не хочу исчезнуть правильно...

Я хочу остаться рядом....

***

— Нинуш, — позвала мама. — Вставай. Ты просила разбудить тебя пораньше.

Нина открыла глаза не сразу. Ей снился какой-то длинный коридор, старый буфет с мутным зеркалом и чья-то рука в кружевной перчатке. Такие сны стали приходить к ней примерно как год, заменив сны тревожные, полные страха. Стали приходить после того дня, когда они с Лизой полезли на чердак дачи Лизиной бабушки и нашли там несколько вещей, от которых у Нины потом целую неделю было странное, радостное беспокойство.

Не золото, не драгоценности. Ничего такого, из-за чего люди в кино начинают шептаться и прятать находки в сумку. Всего лишь маленький театральный бинокль в потёртом перламутровом корпусе, тяжёлый для своей величины, с трещинкой у левой линзы. На внутренней стороне крышечки сохранились выцарапанные тонкой иглой буквы: «А. Р. 1912». И ещё — жестяная коробка из-под английского чая, вся в царапинах, с выцветшими красными птицами по бокам. В ней лежали старые пуговицы, пожелтевшие открытки с видами дореволюционной Москвы и медная заколка в форме стрекозы.

Лиза пожала плечами: мол, хлам. У них на чердаке такого полно, бабушка всё тащила в дом и ничего не выбрасывала.

А Нина тогда долго сидела на полу среди пыли, под низкой крышей, где пахло мышами, сухими травами и старым деревом, и держала в ладони эту стрекозу. Ей казалось, что вещь была не мёртвой. Просто очень долго молчала. Кто-то когда-то закалывал ею волосы перед зеркалом, спешил, ронял, поднимал, забывал в ящике. Кто-то смотрел через театральный бинокль на освещённую сцену, смеялся, плакал, влюблялся, а потом прожил целую жизнь, от которой теперь остались только две буквы и трещинка у линзы.

С тех пор Нина начала искать такие вещи. Она писала соседям в домовой чат: «если у кого-то после ремонта остались старые рамки, посуда, книги, шкатулки, открытки, лампы, игрушки — не выбрасывайте, я посмотрю». Ходила с мамой к знакомым знакомых, где после смерти бабушки или дедушки освобождали квартиру и всё ценное уже давно забрали родственники, а остальное складывали в мешки и хотели выбросить. Перебирала коробки у подъездов, куда выносили ненужные книги. Уговаривала дворника не отправлять сразу на помойку старое зеркало в деревянной раме, потому что «оно же красивое, ну посмотрите».

Иногда ей отдавали вещи бесплатно — лишь бы забрала. Иногда продавали за смешные деньги. Иногда смотрели с недоумением: зачем тебе этот облупленный подсвечник, эти фарфоровые птички, эта стопка журналов за восемьдесят девятый год?

Нина не всегда могла объяснить. Просто в чужом хламе она видела не только пыль. Видела след руки, привычку, эпоху, чей-то вкус, чей-то достаток или бедность, чью-то попытку украсить жизнь. А это уже было не хламом.. .

Сегодня она в очередной раз собиралась на блошиный рынок. На стуле с вечера лежало платье, тёплая кофта, джинсовая куртка. У стены стояли две аккуратно собранные коробки с еë ценными вещами.

— Мам, я встала, — сказала она сонно, но уже улыбаясь.

Мама наклонилась и поцеловала её в висок. У мамы были рыжие кудри, совсем непослушные, мягкие, как будто в них навсегда застряло солнце. Лицо у неё было круглое, тёплое, с веснушками на носу и с тем выражением вечной заботы, которое иногда раздражало Нину, а иногда спасало. Мама пахла мукой, ванилью и чем-то своим, домашним. Она вообще вся была как свежая булочка: румяная, горячая, добрая до невозможности.

— Так, вставай, — сказала мама. — Иди завтракай. И таблетки пить! А то забудешь опять.

— Не забуду.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что я всегда почти не забываю.

Мама покачала головой, но улыбнулась.

Из кухни уже тянуло сладким, плотным запахом пирогов. Мама с вечера поставила тесто, а теперь пекла свои фирменные — маленькие, румяные, с яблоками и корицей, с капустой и яйцом, с вишней, которая всегда немного вытекала и пригорала по краям, делая запах ещё вкуснее. Нина придумала взять их с собой не только для того, чтобы утолить голод. Она была уверена: люди подходят охотнее туда, где пахнет едой. Сначала за пирожком, потом из любопытства — что это за девочка с коробками старых вещей, почему она так сияет над сколотой сахарницей, будто показывает не сахарницу, а ключ от исчезнувшего дома с подвалом Скруджа Макдага.