Когда не все дома

О феях

Стоя у стеночки в прихожей и наблюдая, как незнакомая, пожилая, но миловидная и донельзя аккуратная женщина уверенно распоряжается в чужой квартире, Дина боялась. И страх этот был привычным, въевшимся в кровь. Боялась она не свекрови со свёкром и не Вадима, она боялась всё потерять, каким-то звериным чутьём понимая, что дорожка, которую она выбрала, разветвляется и судьба её, Дины, определится в ближайший час.

Дина росла в крепкой деревенской семье. Отец по местным меркам считался добрым хозяином. Он, каждый день мотаясь в райцентр за несколько километров, зарабатывал прилично. Не пил, совсем не пил. И не бил, почти не бил. Детей так и вообще пальцем не трогал.

А жену – так, всего пару раз на памяти Дины. Ерунда. Если кому из деревенских пожаловаться, так и скажут, что нечего и вспоминать такое. Но Дина запомнила на всю жизнь, испугалась тоже на всю жизнь. Тогда, в первый раз, отец и бить-то не собирался, так – отмахнулся только от жены, как от надоедливой мухи. Но десятилетняя Дина, увидев, как наутро на лице у матери налился синяк, вдруг почувствовала, как у неё самой заныла скула, налилась свинцовой тяжестью голова и привкус крови осел на языке. Это была какая-то генетическая память, позволившая вспомнить бессчётное многовековое унижение и страх. И девочка из глухой деревни пообещала себе, что сбежит из дома и найдёт любовь, причём такую разнеземную любовь, чтобы действительно не бил, совсем-совсем чтобы не бил.

Дине было семнадцать, когда отец за какую-то незапланированную растрату семейных денег отходил мать свёрнутым в жгут полотенцем, и опять не то чтобы сильно, а слегонца, можно сказать, шутейно.

И тогда она сбежала, страх погнал её из родного дома. Впрочем, сбежала это громко сказано. Она хитро улизнула: напросилась к дальней родне, чтобы досматривать за престарелой внучатой тёткой. Ухаживать: убираться, готовить – она согласилась почти даром, небольшие деньги родственники должны были платить отцу, согласившемуся по такому случаю отпустить дочь в город.

К домашней работе Дина была привычной, и в городской квартире в отсутствии скотины и огорода хлопот было много меньше, чем в деревенском доме. И Дина на полставки устроилась в столовую неподалёку от нового места жительства. Тётушка поворчала на непоседу и вертихвостку, которой оказалось мало замкнутого мирка городской квартирки и общения со старым, мудрым человеком, но потом согласилась, что для приживалки, а по мнению пожилой женщины девчонка жила у неё из милости, деньги лишними не будут.

Через прилавок раздачи с половником в руке Дина осторожно смотрела на огромный мир, дивилась, привыкала. Во вполне приличную столовую по большей части приходили голодные мужчины, те, кому жёны не собирали на работу баночки и судочки, а таких в портовом городе было много. Их весёлые, солёные шутки смущали. От откровенного грубоватого заигрывания Дине было не по себе. Хищных взглядов она опасалась, сильных рук, даже ложку в общественной столовой державших по-хозяйски цепко, избегала. Под форменным халатиком семнадцатилетняя девчонка прятала бедные платьишки из полиэстера, густые волосы скрывала под косынкой, глаза – под опущенными ресницами.

Вадим рассказывал ей потом, что приметил её по этим глазам опущенным долу. Очень уж захотелось ему заглянуть в очи стеснительной молодой девушке, наливающей ему в тарелку щи. Что-то он ей сказал такое, что она засуетилась и, прежде чем заправить суп сметаной, поправила косынку на голове. Это и стало предопределением: в тарелке со щами Вадим обнаружил женскую серёжку. Он не поленился сходить к раковине, вымыть украшение, промакнуть салфеткой, дождаться и встретить Дину после смены. Возвращая серьгу, Вадим наконец-то заглянул в чёрные глаза и настоял на том, чтобы самому вдеть проволочную петельку в девичье ушко. Они шли по осенней улице, и серёжки-бубенчики слегка позвякивала в такт шагам, Вадим невольно прислушивался к этому едва слышному серебряному разговору. Дина молчала, привычно опасаясь мужского внимания, зато Вадим вещал без остановок, как радио. Так миниатюрная девушка в ярко-зелёном плащике стала феей Динь-Динь – Вадим, как сумел, пересказал сказку о мальчишке, который не хотел взрослеть. Дине в жизни никто не рассказывал сказок…

Сперва Вадиму казалось, что он просто подарит немного внимания осторожной юной фее. Он стал чаще заходить именно в эту столовую, вежливо улыбался знакомой девушке, интересовался здоровьем и настроением, а перед выходом в рейс взял у неё номер телефона.

Дина научилась ждать звонка и вести задушевные разговоры по телефону. А когда Вадим вернулся в город и встретил её у служебного входа столовой – бросилась ему на шею. Но окончательно всё решилось не в тот момент радостной встречи. Через несколько месяцев родственница, у которой жила Дина, умерла, девушке нужно было возвращаться в родную деревню. Что тут поделаешь? Вадиму прилетел из родного города по первому звонку, выслушал, отогнал все страхи, утешил, снял для Динь-Динь квартиру.

Дина поняла, что она не единственная не сразу и не вдруг, а кода это стало для неё очевидным, была беременна. Упрекать того, кто превратил её в сказочную фею, она не смела. Её мужчина и отец её ребёнка был жизнерадостным и добрым. Он не имел привычки бить женщину, да что там говорить, он голоса никогда на неё не повышал.

Вот и сейчас, когда Вадим, проводив Кристину, обернулся к ней, Дине, он не замахнулся и даже не прикрикнул. Сказал устало:

– Давай собирайся, поехали.

Дине с Алинкой и собираться не пришлось – налегке прибыли – они чинно попрощались с родителями Вадима, пообещав обязательно заехать «прямо завтра», и вышли вслед за Вадимом.

Вадим привёз их в полупустую пыльную квартиру, в которой, наверное, недели две никто не убирался. Дина тут же взялась наводить порядок. Вадим следил за ней, сидя за кухонным столом и отбивая пальцами рваный ритм. Дина пыталась оставаться феей, чувствуя на себе этот свербящий взгляд. Она понимала, что её сравнивают с той, другой, и ходила по квартире, робко потупив взгляд – чувствовала себя виноватой. Столько лет она была безоблачно счастлива, принимала и дарила, а молчаливое знание таилось где-то в сердце червоточинкой. Она должна была и дальше просто жить, словно бы не замечая ничего, не болея душой, не мечтая о несбыточном. Зачем она проверяла и перепроверяла чужой паспорт, запоминая адрес прописки и радуясь девственно чистой страничке о семейном положении? Зачем подслушивала разговоры, которые не предназначались для её ушей? И телефон… Зачем она полезла в него? Она долго носила с собой выписанный на тетрадный листок номер, перекладывала бумажку из сумочки в карман джинсов, из кармана – в шкатулку с бижутерией. Эти десять цифр мозолили глаза, разъедали, обесцвечивали жизнь, словно на красивый яркий подол платья плеснули нечаянно «белизной». Откуда пришла к ней решимость, чтобы взять и позвонить Вике? И опять, и снова: зачем?! Неужели у неё была какая-то глупая надежда на то, что после разговора с незнакомой женщиной, которая вдруг прозреет, узнает правду, почувствует похожую боль, ей самой станет легче? Так вот – легче не стало…