Когда ночь сменяет день. Книга 1

Глава 25

Людям часто снятся странные сны. Из своих я могла бы составить целую коллекцию. И всё же этот поражал несообразностью. Моё тело парило в молочно-белом тумане, мысли уносились вдаль к мелодичному ласкающему слух пению. Я чувствовала себя легко и безмятежно. Казалось, время и пространство потеряли значение, и не было больше ни страха, ни боли, ни сомнений. Только покой и бесконечность. Несколько раз в мой сон вторгалась женщина в чёрно-белой одежде. Иногда женщина раздваивалась, и тогда она и её двойник кружили вокруг меня, бесшумно, словно призраки. Вроде бы они чем-то меня поили, но я не могла вспомнить ни вкуса питья, ни того, что действительно его пила. Я не слышала ни одного обращённого ко мне слова, лишь тихие печальные песнопения, сулившие умиротворение, к которому так стремилась моя измученная душа…

Но однажды песнопения смолкли. Вслушиваясь в звенящую тишину, я не могла уловить ни звука и поняла, что сон кончился. Медленно открыла глаза… Узкая кровать в комнатке с выбеленными стенами. Рядом на стуле, низко наклонив голову, сидела немолодая монахиня. И тут до меня снова донеслись песнопения, и монахиня что-то зашептала и перекрестилась. Я попыталась приподняться, но тело не слушалось, и тогда я хрипло спросила:

— Где я?

Женщина вздрогнула и, торопливо вскочив со стула, начала щупать мой лоб и пульс.

— Povera bambina inferma… Grazie a dio! Beata Virgo Maria! Sia ringraziato Dio![1]

Я смотрела на неё совиными глазами. Видимо осознав, что я её не понимаю, монахиня перешла на ломанный английский язык:

— Poverina[2]… мы нашли тебя у ворот монастыря, ты была в беспамятстве. Долго, долго… — она замолчала, подбирая слова. — Ты болела долго.

— У ворот монастыря? Как вы меня там нашли?

— Кто-то постучал, — улыбнулась монахиня. — Ты голодна, bambina?[3] Сейчас… сейчас…

Ожидая её возвращения, я вяло обдумывала ответы на возможные расспросы о моей особе. Но никаких расспросов не последовало. Единственным, что монахиня пожелала знать, было моё имя. Оказалось, в беспамятстве я провалялась трое суток, подавая весьма мало надежд на выздоровление. Что я всё-таки очнулась, сёстры восприняли как чудо.

Я оставалась в монастыре ещё неделю, за которую по-настоящему осознала, в каком подавленном состоянии находилась всё это время. Атмосфера монастыря действовала на меня магическим образом — я уже и не помнила, когда в последний раз испытывала подобную безмятежность. Монастырь, больше похожий на величественный средневековый замок, располагался на горе Sabiona, что на латыни значит "Святая гора". Местность вокруг была очень живописной. Ярко-зелёные луга чередовались с покрытыми лесом холмами, а вдалеке, едва различимые в тумане, высились заснеженные вершины гор Южного Тироля. Ведущая от монастыря тропинка терялась в долине с редкими жилыми домиками. Чуть окрепнув, я часами бродила по окрестностям, наслаждаясь покоем и красотой. Не слишком хорошо владевшие английским сёстры Франческа и Анна всё же проводили со мной часть своего времени, рассказывая об обычаях и истории монастыря. Даже узнав моё имя, обе продолжали называть меня "bambina", и, хотя большинство сестёр говорили на немецком, более распространённом на севере Италии, это обращение так за мной и закрепилось. Познакомилась я и с настоятельницей, суровой и степенной аббатисой Агатой. Как и остальные, она относилась ко мне доброжелательно, правда, немного сдержанно. Но удивляло меня другое. Никто, даже больше всех сблизившаяся со мной сестра Франческа, не задал вопроса, которого я ждала с момента, как пришла в себя, а именно, какого дьявола я делала посреди ночи перед воротами монастыря в глуши Южного Тироля, да ещё и в беспамятстве? Никто вообще не интересовался моим прошлым, словно моё появление было чем-то само собой разумеющимся.

Причину такого порядка вещей я узнала на одиннадцатый день пребывания в обители. Убаюканная шелестом ветра и пением птиц во внутреннем дворике монастыря, я не слышала шагов сестры Франчески. Она присела рядом на скамью и, старательно подбирая слова, сказала, что у неё ко мне поручение от моего кузена. Внутри меня всё оборвалось, солнечные лучи утратили тепло, птичьи голоса смолкли… До сих пор я запрещала себе думать о Доминике и о том, что рано или поздно придётся возвращаться в его общество. Очевидно, состояние моё было настолько плачевным, что он не мог рисковать и оставить меня без медицинской помощи. Но, во избежание возможных происков Арента, выбрал место, куда Аренту не было доступа. Сам он связался с аббатисой Агатой и, сочинив душераздирающую историю, упросил мать настоятельницу позаботиться о его несчастной двоюродной сестре до её выздоровления, подкрепив просьбу внушительным пожертвованием монастырю. Оказалось, он ежевечерне общался с аббатисой, но, по его желанию, чтобы не нарушать моего душевного спокойствия, мне об этом ничего не говорили. Теперь, когда здоровье моё полностью восстановилось, он просил передать, что ужасно соскучился и надеется увидеть меня в самом скором будущем. В качестве постскриптума он сообщал, что недавно видел мою близкую подругу из Женевы в превосходном самочувствии, но это может скоро измениться, если я не потороплюсь навестить её…

— Вот и всё, что я должна сказать тебе, bambina, — вздохнула сестра Франческа. — Ты оставишь нас скоро… Нам будет тебя не хватать.

Пошарив в своём одеянии, она вынула из складок небольшой предмет, завёрнутый в белый платок. Под платком оказалась круглая склянка, наполненная землёй.

— Это святая земля из Иерусалима — святыня. Возьми с собой.