Когда поспеет морошка

Пролог

— Да спасет нас Великий Варн. Да укроют его крылья от злодейских душ. Да отведет стороной смерть, разразится тьмой на убивцев безжалостных…

Тихая молитва разносилась по тяжелому воздуху и глухо въедалась в горячие дубовые стены. Сиплый голос рассыпал ее слова по полу у подножья черного каменного идола. Тот блестел под тусклым светом чадящих свечей, но оставался безучастным.

Служитель же не замечал равнодушия своего Бога, он подмял под себя затекшие острые колени и без устали продолжал молитву. Сухую желтую кожу щек пачкали слезы, на лбу из-за яростных поклонов проступил темный синяк, ладони стерлись до кровавых мозолей. Два дня безостановочной молитвы высушили его, но слепая вера не давала сдвинуться с места.

— Соткан был Варн из Света, но принес за собой в мир Тьму. Своей защи…

Раздался грохот, словно в дверь что-то врезалось. Громко закричал женский голос, потом что-то чавкнуло, словно лопнул жирный болотный пузырь, и все снова стихло.

— Святой Варн… — молитва сбилась, и обессиленный служитель не сразу смог поймать ее: — Святой Варн…

— Мама, мне страшно.

Шепот прошелестел в самом темном углу храма, вдали от дубовых подставок с трескучими огарками. Там жались друг к другу двое мальчишек-погодок и их мать, что качала у груди девочку, совсем младенца. Они, как и служитель, вминали в пол посиневшие колени и пригибали темноволосые головы.

— Не хнычь! — старший мальчишка прижал палец к губам: — Не хнычь: услышат!

— Варн Святой, расправь крылья свои… — молитва снова осмелела.

С глухим стуком лоб служителя врезался в потертые доски.

В это время на стенах Варнов-града кипело железо и смола. Градоправитель еще держал оборону — из последних сил и последней гордости. А в храме все было иначе: горячий воздух, чад свечей и голос, который упрямо тянул молитву, будто мог уберечь город — еще хотя бы на вдох…

Сеча была яростной. Царская дружина уничтожала Варнов-град, а царь не прекращал жестокости. Мстил за своих убиенных новорожденных детей и за оскорбленную веру. Мстил и не думал, сколько невинных захлебнутся кровью по всей Гадарии. А служитель думал. Молился, но уже ждал смерти. В их семье колдунов со времен его отца не бывало, но разве найдется кто-то ближе к Богу, чем он или его дети, что с младенчества росли лишь в услужении ему?

Агнеша, младенец, высунула из пеленок хрупкую смуглую ручку и потянула за рукав брата. Открыла беззубый рот, причмокнула и пустила слюни. Жене служителя тяжело было держать дочь на руках. Опускались уставшие локти и закрывались глаза.

— Принеси воды, Радим, — попросила она сына.

Всего пара слов, а с ними совсем ушли силы. Пока муж без устали за жизнь идолу поклоны отдавал, она медленно умирала. От голода, от болезни, что незаметно съедала ее три зимы, да от страха за судьбу детей.

Радим не мог смотреть на матушку. Он мало что понимал, но его сердце разрывалось от надвигающегося горя. Потому и пачкали щеки несдержанные слезы, а из груди вырывались всхлипы, которые злили старшего брата — Миролюба.

Радим до крови прикусил губу, развернулся и пополз к отцу, туда, где у его колен стоял чан с водой. За той водой в их град тянулись люди со всей Гадарии. Она родилась там же, где и сам Варн — во льдах великой Кегяжи, — и служила благословением для Варновых детей. Но святости в ней уже не осталось, и эти два дня та потеплевшая вода лишь спасала жизни семьи служителя.

— Расправь крылья свои над нами, помоги…

Радиму казался жутким отцовский голос. Страшнее бездушного лика идола пугало его покрытое испариной желтое лицо. Мальчик не помнил, испил ли отец хоть каплю и встал ли за эти два дня хоть раз с онемевших колен.

Радим не желал тревожить отца. Он бесшумно сжал деревянный ковш в поцарапанных пальцах, подполз и сунул в чан, но не услышал плеска. Вместо этого ковш с глухим стоном ударился о медное дно. Мальчик испуганно хныкнул и с грохотом выронил посудину. Священник сорвался с места и бросился к сыну. Потянул за худую руку, свалил на свои колени и зажал рот дрожащей высохшей ладонью.

— Молчи, — в светлых глазах ужас, как у безухой собаки, которую юродивый дед Василий две луны назад душил, заигравшись: — Молчи!

Он отпустил сына и снова метнулся к идолу, но больше не смог продолжить молитву. Земля пошатнулась. Сквозь крохотные окна у сводов полился внутрь белесый свет. Задрожали стены, заискрились редкие свечи, рухнула от невиданного удара единственная лавка.

— Хорины отродья… — услышал Радим крик отца сквозь гул.

Кончилось томительное ожидание смерти. Явилась смерть сама, следом за прорвавшейся в храм дружиной Володара.

Сначала разлетелись в щепки дубовые двери. Свет сгустился, заполонила воздух ядовитая гарь. Радим задохнулся. Запищала глупая сестренка, в ужасе закричала мать. Радим бросился к маме и брату, но споткнулся и рухнул на пол. От удара загудела голова, рассеченная бровь кровила. Он не услышал, как первый удар меча вонзился его матери под грудь. Видел лишь сквозь туман, как упала она, словно подкошенная, как снова занес дружинник окровавленный меч, и как преградил ему дорогу Миролюб.

Радим закричал, когда безжалостная сталь вонзилась в грязную шею брата и погасила его яркие глаза. Бросился вперед, но земля снова дрогнула, вынуждая упасть.