Когда позовет тебя море

Я здесь!

Оставалось два дня до поездки. Вечером Марина легла пораньше, жалуясь на головную боль, ночь провела в кошмарах, поутру проснулась с жаром и рвотой. Врач поглядел на малиновый язык, поводил стетоскопом по ребрам, лениво посчитал пульс и сказал: скарлатина. Поехали! Ужас и гнев Марины оказались невообразимыми, она кричала что здорова, сейчас все пройдет, рвалась из рук, требовала отправить ее на вокзал. Пришлось связать девчонку старыми простынями. В приемный покой ее привезли уже без сознания.

За первой волной болезни последовала вторая, инфекция дала осложнение на уши, ударила в суставы и сердце. В общей сложности девочка провалялась в больнице почти полгода. Выздоровление двигалось медленно, врачи ничего не обещали. И самой Марине расхотелось жить – боль от потери моря оказалась сильнее боли от уколов и процедур. Она покорно позволяла переворачивать себя и обтирать, неохотно глотала жиденький супчик, овсяную кашу и противную тушеную капусту, часами глядела в стену и ничего не просила.

Палатный врач, резкий и неприятный прибалт, заставлял девочку подыматься, топтаться по больничному коридору, выбредать в печальный предзимний сад. Высоченные тополя там обжила стая ворон, на рассохшихся деревянных скамейках красовались инициалы вперемешку с матерной бранью, неуклюжая чаша фонтанчика оказалась полна листвы и пионер, ее украшающий, походил на ожившего мертвеца. Врач совсем не нравился девочке, но на манжетах его наглаженной рубашки, торчащей из-под халата, поблескивали янтарные запонки. Капли солнца, что однажды застыли в холодном море.

К февралю молодой организм взял свое. Исхудалую, исколотую Марину выписали домой, в новую жизнь. Брата забрали в армию, служить на границе, его комнатушка освободилась. Отец ушел к подавальщице из заводской столовой – пару раз еще появлялся погрозить кулаками и поискать забытые инструменты, а затем вовсе исчез. Мать в одночасье сникла и постарела, стала прихварывать. В школе тоже произошли перемены. Романтичная Инесса Генриховна попала в мутную историю – то ли дружба с учеником выпускного оказалась чересчур тесной то ли распечатка, подсунутая «на почитать» слишком антисоветской. Русичку уволили еще перед новым годом и убедили уехать из города. До Марины никому не было дела.

В школе явственно рисовался второй год в шестом классе. Учителя не дергали выздоравливающую, но и успехов от нее больше не ждали. Новая русичка, толстая и громогласная, свой предмет не любила, про учеников не говоря. Подружки передружились между собой и аккуратно вытеснили бывшую отличницу на обочину. Что оставалось? Затянувшаяся, серая, слякотная зима.

Кто потерял на лестнице ракушку, Марина так никогда и не узнала. Многочисленные мальчишки семьи Горбаткиных интересовались лишь рыбалкой, лыжами, да гонками на велосипедах. Братья Степанычи и их разбитная сестрица питали страсть только к прозрачному как слеза продукту, которым торговали украдкой по вечерам, их клиенты, городские бухарики, пропивали все ценное. А ракушка несомненно представляла ценность – огромная, цельная, больше ладони, с шипастыми отростками снаружи и тепло-розовой гладкой внутренностью, свитой в спираль. Еще она шумела. Стоило приложить ее к уху, как шепотки и шорохи начинали звучать сотней маленьких голосов, плескались невидимые волны, шлепали хвостами большие рыбы, смеялись загорелые купальщицы и их элегантные кавалеры. Так началось море.

Сперва это были всего лишь синие листы цветной бумаги, спрыснутый белой гуашью и унизанный зеленоватыми ниточками нарисованных водорослей. Затем на стене появилось хитрое солнце – оно складывалось, раскладывалось и прятало лепестки лучей, превращаясь в луну. Пляжные зонтики Марина тоже сделала из бумаги, галечный пляж натаскала с берегов чахлой речки, песок украла из детской песочницы. Пляжный коврик потихонечку сшился из обрезков тряпья, купальник – из физкультурных трусиков и черной майки. Раковина украсила «грот» из картонной коробки, отделанной битыми стеклышками. Вышло почти по-настоящему.

Долгими вечерами, пока матери не было дома, Марина включала весь свет, надевала купальник, смешивала себе «коктейль» из разведенного варенья, ложилась на коврик и упоенно воображала, что море колышется в трех шагах от нее. Этакий голубой кисель с белой пенкой – шуррх, шуррх! Сверху солнышко, сбоку пальмы, на горизонте запятая паруса, а под парусом прекрасный принц, который однажды причалит к Маринину берегу и увезет ее из скучной жизни в настоящую сказку. Лишь бы не пил и не дрался!

Когда волны подхватили ее и бросили в мутно-зеленую мглу, Марина не успела испугаться.

Она чувствовала всей кожей щекотное тепло, под ногами вдруг оказались камушки, покрытые склизкой массой, пальцы путались в водорослях. Тело сделалось невесомым и неподатливым, колышущимся и нежным, легкие замерли, ожидая глотка воздуха. Плавать Марина конечно же не умела, но хватило сил оттолкнуться от дна и единым рывком выбраться на поверхность. До берега она добралась кое-как, оскользаясь и падая, отплевываясь соленой влагой. Поползла на сухое, скребла пальцами по горячей земле до тех пор, пока не почувствовала под пальцами металлические ступеньки, а следом деревянную гладкость пола. Обернулась – стена, тумба, картинка, блестящая ракушка, рассыпанная желтоватая галька. И сама она, Марина, сидит на сухом толстом коврике, связанном из лоскутов. И купальник на ней сухой… только под тонкой тканью остался песок и пара зеленых ленточек, пахнущих йодом.

Не веря себе, Марина шагнула вперед, потрогала стену. Обычная, шершавая, крашеная стена, постучишь – под пальцами отзовутся старые кирпичи. А за ними – если закрыть глаза и двинуться дальше, на неумолчный шум – море. Ее собственное, настоящее синее море. Бурное и капризное, гладкое и безмятежное, с серебряной тарелкой луны и дорожкой по темной воде, со штормами, грозящими смыть берег, с огромными раковинами и крохотными ракушками, с позеленевшими монетами неизвестной чеканки и россыпью обкатанных разноцветных стекол.