Когда придёт время

Письмо двадцать пятое

Привет, Лёня! Это письмо я пишу тебе из больницы, в которой оказалась заперта аж на целые три недели. И точно не знаю, когда меня выпишут. Должно быть, скоро, потому что чувствую я себя уже хорошо. А вот две с половиной недели назад…

Буквально на следующий день после того, как мы сходили на соревнования по кикбоксингу, рано утром я проснулась от боли в животе. Она была неприятной, но не сказать, что чересчур сильной. Я силой заставила себя позавтракать – проглотила бутерброд и запила его кофе, выпила порошок, который должен был мне помочь, но увы – вся старательно запихнутая в себя еда тут же вышла наружу тем же путём, что и зашла. Мама забеспокоилась – она вообще нервничает от каждого чиха. А я расстроилась из-за того, что наш воскресный шопинг, который я ждала целую неделю, может сорваться.

Но после завтрака всё стало ещё хуже, и ни о каких вылазках из дома не могло быть и речи. Свернувшись словно зародыш, я лежала на кровати и медленно умирала. В переносном смысле, конечно, но было очень мучительно. Все мысли только об этом.

Я даже забыла, что ты всё ещё мне не позвонил. Может быть, тоже обиделся. Но теперь мне было плевать. Мне хотелось лишь одного – скорее снова почувствовать себя человеком. Здоровым человеком, а не аморфным существом, для которого каждая минута – мучительная пытка.

Таблетки не помогали, боль в животе усиливалась, поэтому мама решила вызвать врача. И даже я, обычно категорично противящаяся всем докторам на свете, вяло кивнула в ответ. Только бы помогло.

И мысли ведь не было, что меня могут забрать в больницу… На это бы я точно не согласилась.

Но врач, который приехал к нам, пощупал живот, надавливая на самые больные точки, и сказал уверенным голосом:

- Аппендицит. Возможно, даже перитонит.

Что такое аппендицит я знала, второе слово было мне незнакомо. В машине скорой помощи мама, которая была перепугана больше меня и, конечно же, тоже поехала, объяснила: это когда аппендикс рвётся и весь гной выходит наружу, распространяясь по организму.

«О, - думаю, - хорошо, если так. Тогда мне не будут делать операцию, а просто промоют желудок». Подумать не могла, что это очень опасно, и что операцию мне всё-таки сделают. В моём понимании операции делают, когда совсем плохо, ну или бабулькам… А я-то что?

Наивная…

Нам всегда кажется, что плохое происходит с кем-то другим, а не с нами. С нами не случится. Мы бережёмся/удачливые/рассудительные… В общем, все беды мимо. Но иногда какая-нибудь из них заходит и в наш дом. Как правило, без стука и приглашения.

Потом завертелось: капельница, ожидание врача, подготовка к операции, каталка… Я до последнего не осознавала, что это всерьёз. Как будто смотрела кино – со стороны. И на операционном столе, когда веки тяжелели и опускались, изо всех сил до последнего старалась держать глаза открытыми. Боялась: вдруг врач подумает, что я уснула, и начнёт резать наживую.

Мысли путались, и я мало что помню из того дня и следующих за ним. Видимо, сказалось действие наркоза.

Помню, что совсем не боялась, не осознавала реальность происходящего и опасалась только уснуть. Боли уже почти не было. Или я просто привыкла к ней.

Помню, первое, что почувствовала, очнувшись в реанимации – дискомфорт от трубок на губах, через которые я дышала. Медсестра, заметив слабое шевеление, тут же принялась хлопотать надо мной:

- Что, Леночка, мешают? Сейчас мы их снимем. Они нам уже не нужны.

Сказать, что я не Лена, а Лиза, у меня не было сил.

Потом меня перевезли обратно в палату, где я провела между сном и явью почти двое суток. Просыпалась, спрашивала одно и то же по тысяче раз, и тут же забывала ответ. Пила какую-то невкусную белую, меловую на вкус жидкость для промывки желудка и опять засыпала.

- Мама, операцию уже сделали?

- Сделали.

- Давно? Всё нормально?

- Всё нормально. Как ты себя чувствуешь?

- Не знаю... А Лёня приходил?

Вот тогда-то, в первую же, кажется, ночь после операции, я о тебе и вспомнила. Не знаю даже, чего я хотела больше: чтобы ты пришёл и поддержал меня, или чтобы не приходил и не видел меня вот такую – бледную, растрёпанную, полуживую.

Но ты пришёл. Не дозвонившись на мой мобильный, пришёл домой и застал там Сашу. Расспросил обо всём и в ужасе прилетел в больницу. Это я узнала уже потом, когда окончательно пришла в себя и вновь стала интересоваться жизнью.

Ты снабжал меня продуктами, договорился, чтобы меня перевели в другую, более комфортную двухместную палату, где не дует, где есть рабочая раковина и приглушённый свет. Ты, наверное, подкупил всех медсестёр – если не деньгами и шоколадками, то своим обаянием, потому что они вплывали ко мне теперь каждые полчаса: проверяли капельницу, интересовались самочувствием, улыбались.

- Это ты, да? – хмуро поинтересовалась я.

- Что я? – перекидывая из руки в руку апельсин, изобразил непонимание ты.

- Договорился.