Когда распахиваются крылья

Когда желток - на лице, гвоздь - в ноге, а неудача - в природе

Серая высохшая перекладина на деревянной лестнице тоскливо заскрипела под моим весом, точно счастливый дед, который только что женился на молодой девушке и вдруг в порыве страсти решил поднять ее на руки. Кажется, как-то так было в одном из этих маминых сериалов. Я тут же насторожился, слез с перекладины на пол и задумался. Рыжая корова Марта рядом коротко взмыкнула: мол, чего встал, быстрее, я есть хочу. Я посмотрел на Марту, потом на деревянную лестницу. Осторожно потрогал перекладины, потом всем весом надавил на них. Те хоть и скрипнули, но как-то неуверенно, слабо. Вроде надежные, папа же утром туда поднимался, и ничего.

– Вася, ты там где? – со двора раздался голос мамы. – Быстрее, надо ещё баню затопить.

Ладно, не стоять же тут до вечера. Дальше пола все равно не упаду.

Хотя и на пол хлева, облепленный навозом, падать не очень хотелось.

Ну, была не была. Или, как приговаривал местный тракторист Ёргич перед очередным запоем с последующими приключениями: «Спирт лечит, молоко калечит!», а потом через неделю находил свой трактор то в пруду, то в чьем-нибудь ангаре, то вообще на корепановской пасеке в другой деревне. Я взялся руками за верхнюю перекладину и осторожно поднялся на нижнюю. Там, наверху, был сенник, в котором к середине весны ещё осталось немного сена – как раз для того, чтобы Марта, её дочь Майка и ещё пара овечек дожили до лета и не умерли с голоду. В углу торчал черенок от вил. Я переступил сразу на третью перекладину – оттуда легче всего было спустить вилами копну сена прямо в кормушку Марте. Потом неуверенно потянулся за этими самыми вилами, и тут старые ступеньки совсем уж грустно затрещали. «Абзац!..» промелькнуло у меня в голове, когда перекладина под ногами сломалась. Я пошатнулся и инстинктивно ухватился за вилы, но они оказались не закреплены. С криком подстреленного кабана я взмахнул руками, как крыльями, и полетел с лестницы прямо в кормушку. За мной зубцами вперед отправились вилы, за ними – перепуганная курица, которая, видимо, решила, что на вилах самое удобное место для того, чтобы снести яйцо. Макушка черканула по деревянной стенке, я опрокинулся на спину (хорошо, что в кормушке на дне было чуть-чуть высохшей травы), в паре-тройке сантиметров от моего лица воткнулись колом вилы, на нос шлёпнулась верещащая курица, а за ней прилетело, громко хрустнуло и растеклось по лицу противной тёплой лужей яйцо.

Рыжая Марта сначала удивленно взмыкнула, потом губами подобрала с пола упавшую небольшую копну и меланхолично зажевала: мол, это не самое странное, что ты делал при мне, глупый человеческий ребенок.

Я лежал в кормушке и пытался вспомнить, как дышать. Дурацкая курица вместо того, чтобы с кудахтанием убежать, топталась по лицу и царапала кожу. Тьфу, только желток по щекам размазала! Наконец, и до нее дошло, что выйти из этой ситуации можно только вверх. Она взмахнула крыльями, взлетела на бортик кормушки, кое-как вывалилась наружу и метнулась во двор, где тут же возмущенно раскудахталась на всю округу.

Я скосил глаза на вилы. Они воткнулись в дно кормушки почти на сантиметр. А ведь легко могли воткнуться и мне в глаз – всего-то чуть-чуть не дотянули. Я сглотнул и постарался вернуть выпученные от испуга глаза на место. Получилось не сразу. Затем потянулся рукой и голове – мало ли, вдруг там обнаружится лишняя дырка – и тут же увяз рукой чем-то отвратительно теплом и густом. Только бы это не мозги вытекли… Как мне их потом собирать и вставлять обратно? Хотя, кажется, все же не мозги. Я с омерзением потёр лоб, но только ещё больше размазал яйцо. Осторожно встал, вылез из кормушки и ощупал голову – крови не было, только наливалась большая шишка. Что ж, в этот раз не все так плохо, даже голова на месте. А могло быть намного, намного хуже, уж я-то прекрасно это знал...

В затылке тупо стучало, но я все равно слегка приободрился, перешагнул порог хлева – и тут же взвыл от боли, мгновенно вспыхнувшей в ступне и, как молния, дошедшей до самого позвоночника. Диким взглядом я посмотрел вниз и через несколько долгих мгновений понял, в чём дело. Кто-то (и я даже знал, кто), играя, свалил несколько досок, которыми мы топили баню, на землю рядом с хлевом. Я, кажется, даже краем глаза увидел их, когда шёл накладывать корове сено, но не обратил внимания. В одной из досок приветливо торчал длинный рыжий гвоздь, блестящий моей кровью на макушке.

Я тут же осел на траву рядом с хлевом и сжал проткнутую ногу, не зная, что сделать первым делом: сломать дурацкий гвоздь о дверь, смахнуть противно стекающий желток с лица, позвать маму или просто разреветься. Все же быстро сморгнул слезы и потянулся за доской с гвоздём – нельзя было его так оставлять, вдруг кто-нибудь еще напорется? Но доска была далеко, и, хотя я почти ее достал, она вдруг вывернулась из рук, как недовольная кошка, и напоследок оцарапала мне запястье.

Ну вот опять! Почему именно я? Кажется, все уже было хорошо, и вот началось снова! Я быстро встал, злобно подхватил доску, швырнул её в стену хлева и тихо-тихо завыл без слёз в рукав. Марта равнодушно посмотрела на меня и продолжила жевать сено, которое нашла на полу. Вдруг захотелось назло ей отобрать этот пучок сена и закинуть обратно в сенник. Но я тут же себя одернул. Разве наша старая верная Марта виновата в том, что я падаю с каждой второй лестницы?

– Вася! Ну ты чего так долго? – снова раздался голос мамы.

Интересно, что она скажет, когда я заявлюсь на пороге как солдат, вернувшийся с полей Великой Отечественной, хотя всего только выходил покормить корову? Наверняка что-то подобное: «Вася, ну у тебя как всегда: то понос, то золотуха!» и кинется за йодом, ватой и бинтами. Она у меня совсем не паникерша, но как увидит какую-нибудь рану у меня или у Женьки – обмотает бинтом чуть ли не до шеи, после этого только в саркофаг и упаковывай, чтоб долго не мучился. Я сердито фыркнул, встал, быстро погладил невозмутимую Марту между рогами и заковылял в дом. Потом вспомнил про мелкого, плюнул, выругался и захромал обратно. Подобрал дурацкую деревяшку и воткнул её гвоздём в землю – не хватало ещё, чтобы Женька на неё наступил – и снова зашагал к дому.