Когда рухнет небо

6

Глава 6: Трещина в ненависти
Прошло ещё несколько недель. Ритм жизни в усадьбе устоялся, но напряжение между Даниилом и Ксенией не спадало, оно лишь приобрело иные формы. После той сцены с унижением Ксения стала ещё более замкнутой. Она выполняла все его приказания, но её глаза были пусты, а движения – механическими. Она словно превратилась в призрак, блуждающий по роскошным комнатам.
Даниил поначалу наслаждался этим. Ему казалось, что он добился своего, сломил её. Но постепенно эта победа начала казаться горькой. Ему не хватало её ответного огня, её сопротивления. Её молчаливое, отстранённое присутствие начинало раздражать его. Он бросал ей колкие замечания, провоцировал, но в ответ получал лишь тишину или короткое, безэмоциональное "Да, господин".
Однажды утром, спускаясь к завтраку, Даниил услышал тихий, мелодичный звук. Он замер. Звук доносился из зимнего сада, примыкающего к гостиной. Это было пение. Ксения. Её голос, нежный и чистый, исполнял старинную русскую колыбельную. Даниил знал эту мелодию – её пела его мать, когда он был ребёнком, когда их семья ещё была целой.
Он подошёл ближе. Ксения сидела на скамейке, склонившись над большим кашпо с увядающими цветами. Она не заметила его. Её пальцы нежно поглаживали сухие лепестки, а на лице, впервые за долгое время, появилось выражение нежности и лёгкой грусти. Она пела для умирающего растения.
Даниил застыл. Он ожидал увидеть алчную охотницу за деньгами, а перед ним была женщина, способная на такое глубокое сострадание даже к цветку. Это не вязалось с его образом "меркантильной твари". Он отступил в тень, прежде чем она могла его заметить.
В другой раз, возвращаясь с прогулки по территории, Даниил увидел Ксению, которая сидела на веранде и пыталась починить сломанную дверцу старого птичьего домика, висящего на дереве. Он заметил её ещё несколько дней назад – дверца болталась, и птицы не могли попасть внутрь. Он и не думал о ней. А Ксения, несмотря на своё положение, взялась за дело. Её тонкие пальцы ловко справлялись с заевшими петлями, на её лице сосредоточенность, и она даже слегка испачкалась.
— Что ты делаешь? — резко спросил он, выйдя из-за угла.
Ксения вздрогнула, выронив инструменты. Её глаза снова наполнились привычным страхом.
— Я... я пыталась починить, господин. Птицам некуда залететь.
Даниил нахмурился.
— Какое тебе дело до птиц? У тебя своих забот хватает.
— Это неправильно, — тихо ответила Ксения, не поднимая на него глаз. — Они живые.
Эта простая фраза, сказанная с такой искренностью, заставила Даниила замолчать. Он ожидал дерзости или покорности, но не такой непосредственной доброты. Он молча наблюдал, как она, поборов дрожь в руках, продолжила свою работу. Что-то внутри него шевельнулось. Раздражение? Или что-то иное?
Днём позже, Даниил услышал ссору на кухне. Марья Ивановна, которая всегда была на стороне Даниила, кричала на молодую помощницу, обвиняя её в неряшливости и угрожая увольнением. Помощница, совсем юная девушка, стояла, опустив голову, и плакала.
Даниил уже собирался пройти мимо, но его внимание привлёк голос Ксении.
— Марья Ивановна, может быть, не стоит так кричать? Девушка старается. Мы все иногда ошибаемся.
— Это не ваше дело, Ксения! — рявкнула Марья Ивановна, обращаясь к ней с презрением, зная, что ей это позволено. — Вы здесь сами на птичьих правах!
— Может быть, — спокойно ответила Ксения, и её голос вдруг стал необыкновенно твёрдым, — но это не даёт вам права унижать другого человека.
Даниил замер в дверном проёме, наблюдая за сценой. Впервые за всё время Ксения не просто подчинялась. Она заступилась за кого-то другого, несмотря на своё собственное уязвимое положение. Она проявила не слабость, а силу духа, которую он так отчаянно пытался в ней уничтожить.
В этот момент, глядя на её гордый профиль, на то, как она утешала всхлипывающую девушку, Даниил почувствовал странное, доселе незнакомое чувство. Не ненависть, не презрение. Что-то похожее на... уважение. Или, возможно, даже восхищение. Это было тревожно. Это было опасно. Эта женщина была не той алчной тварью, которую он себе нарисовал. Она была чем-то гораздо большим, чем он мог себе представить. И это пугало его куда сильнее, чем её ненависть.