Когда рухнет небо

31

Глава 31: Просвет в агонии
Секунды тянулись мучительно долго, превращаясь в вечность. Даниил стоял, прислонившись к холодному камню обрыва, дрожа от внутреннего холода, который был страшнее любого мороза. Каждая клеточка его тела напряглась в ожидании. Звонок. Всего один звонок, который решит всё. Будет ли это весть о её спасении или о его окончательном падении в бездну?
Телефон завибрировал в руке. Даниил вздрогнул, словно от удара током, и поднёс аппарат к уху.
«Даниил Дмитриевич, мы успели», — прозвучал в трубке хриплый голос начальника службы безопасности. — «Они были… в нескольких минутах. Приказ отменён. Ксения в безопасности».
Воздух с шипением вырвался из лёгких Даниила. Он рухнул на колени, вдыхая ледяной ночной воздух ртом. Слёзы, горячие и жгучие, текли по его щекам. Это были слёзы не облегчения, а потрясения. Он был в шаге от непоправимого, от того, что навсегда бы сделало его монстром. Он не убил её. Он не стал убийцей.
«Хорошо», — выдохнул он, с трудом выдавливая слово. — «Проследите, чтобы к ней никого не подпускали. Никого. И чтобы она ни в чём не нуждалась».
Он отключился и закрыл глаза. Наконец-то. Холодный расчёт, который вёл его всё это время, уступил место абсолютному опустошению. Он спас её, но не для себя. Не для отца. Просто спас.
Следующие дни Даниил провёл в каком-то полузабытьи. Он не возвращался домой, а бродил по городу, по его самым тёмным и невзрачным уголкам, словно пытаясь потеряться в толпе, забыть о себе. Он пил, но не до беспамятства. Ему нужна была боль, чтобы заглушить ту, что грызла его изнутри. Он не мог есть, не мог спать.
В его голове постоянно прокручивались события последних недель: его гнев, его жестокость, её стойкость, её безразличие, слова о ребёнке. И теперь — осознание того, что он был готов лишить её жизни. Это было его дно. Абсолютное, беспросветное дно.
Впервые в жизни он не думал о власти, о деньгах, о репутации. Он думал только о ней. И о том, что он сделал. Он хотел, чтобы она ненавидела его, чтобы она кричала на него, чтобы она хоть как-то отреагировала. Но её безразличие было страшнее. Оно показало ему, что он сломал в ней что-то фундаментальное.
Однажды, когда он сидел в парке, на холодной лавочке, к нему подошёл незнакомец. Старик с проницательными глазами.
«Сын, ты потерялся?» — тихо спросил он, присаживаясь рядом.
Даниил поднял на него мутный взгляд. «Я не сын. Я чудовище».
Старик лишь покачал головой. «Чудовища не раскаиваются. Они не плачут. Боль, что я вижу в твоих глазах, это не боль чудовища. Это боль человека, который запутался».
Слова старика, простые и искренние, пронзили Даниила насквозь. Чудовища не раскаиваются. Он раскаивался. Мучительно, всем своим существом. Впервые за долгое время он почувствовал не ярость, а что-то похожее на надежду. Надежду на то, что, возможно, не всё потеряно. Что, возможно, путь к искуплению, хоть и бесконечно долгий, всё же существует.
Он посмотрел на свои руки, которые чуть не стали орудием убийства. Они дрожали. И тогда, в этот момент просветления, Даниил понял: он должен измениться. Не для неё. Не для отца. Для себя. Чтобы стать тем человеком, который, возможно, когда-нибудь сможет попросить у неё прощения.
Даниил пережил момент просветления.