Когда сакура шепчет твое имя

Глава 1. Первый день цветения

Скоростной поезд уходил из Токио на рассвете, когда город ещё не до конца проснулся и казался нарисованным тонкой серой тушью: стекло высоток отражало бледное небо, станции проплывали одна за другой, а люди на платформах стояли с бумажными стаканчиками кофе и сонными лицами, будто начинали обычный день, который ничем не отличался от предыдущего. Для Мирай Аоки этот день должен был стать первым в новой жизни, но она никак не могла заставить себя поверить, что жизнь вообще способна начинаться заново только потому, что поезд увозит тебя в другой город.

Она сидела у окна, прижимая к коленям старый альбом для рисунков. Наушники были в ушах, но музыка не играла: так было проще сделать вид, что никто не сможет заговорить с ней случайно. На экране телефона давно погасло последнее открытое сообщение от мамы, но Мирай всё равно видела его перед глазами так ясно, будто буквы отпечатались не на стекле, а где-то внутри, там, куда лучше было не смотреть.

«Весной обязательно съездим в Киото. Там сакура совсем другая, Мирай. Ты поймёшь, когда увидишь».

Мирай заблокировала телефон ещё на подъезде к станции, но слова не исчезли. Они оставались рядом, как чужой багаж, который никто не забрал с полки. За окном серые кварталы постепенно сменялись зелёными холмами, потом низкими домами, потом всё чаще начали мелькать розовые кроны. Сакура. Та самая, другая. Та, которую мама обещала показать ей когда-нибудь, как обещают маленькое чудо, не думая, что у чудес тоже бывают сроки.

— Следующая станция — Киото, — мягко произнёс голос в динамике.

Несколько пассажиров зашевелились, потянулись к чемоданам, кто-то улыбнулся за окном цветущим деревьям. Мирай тоже посмотрела, но улыбка не пришла. Киото приближался слишком красивым, почти неправдоподобным: с прозрачным утренним светом, с крышами храмов вдалеке, с розовой дымкой над улицами. Мирай хотелось рассердиться на эту красоту. Мир не должен был так цвести после того, как человек, который любил весну сильнее всех, больше не мог её увидеть.

Она убрала телефон в карман, крепче обняла альбом и поднялась. Ей предстояло выйти на платформу, встретиться с бабушкой, надеть новую школьную форму, жить в комнате матери, говорить вежливо, есть завтрак, отвечать на вопросы и делать вид, что всё это нормально. Она уже решила: один год. Только один. Закончить школу, поступить на архитектуру в Токио и вернуться туда, где не будет старых храмов, маминых фотографий и чужих легенд о желаниях.

Нацуко Аоки ждала её у выхода с вокзала. Бабушка оказалась ниже, чем Мирай помнила, но взгляд у неё был прежний — спокойный, внимательный и такой прямой, что рядом с ним трудно было лгать даже молчанием. Серебристые волосы были собраны в аккуратный пучок, тёмное пальто застёгнуто до воротника, а в руках она держала не букет и не табличку с именем, а небольшой тканевый зонт, хотя дождя не было.

— Ты похудела, — сказала Нацуко вместо приветствия.

Мирай остановилась перед ней с чемоданом и на секунду почувствовала нелепое желание рассмеяться. Может быть, потому что бабушка не спросила: «Как ты?» — и не сделала то сочувственное лицо, от которого хотелось выбежать обратно на платформу.

— Зато чемодан нет, — ответила Мирай.

Нацуко едва заметно улыбнулась и забрала у неё ручку чемодана.

— Значит, начнём с него. Тяжёлые вещи лучше не тащить одной, даже если очень хочется доказать обратное.

— Я не доказываю.

— Конечно, — спокойно согласилась бабушка. — Просто держишься так, будто если кто-то поможет, мир рухнет.

Мирай отвернулась к стеклянным дверям вокзала.

— Мир уже рухнул.

Она сказала это тише, чем хотела, и сразу пожалела. Но Нацуко не стала утешать. Не произнесла ни одного из тех слов, которые взрослые любили говорить в коридорах больниц и на поминальных церемониях. Она только поправила ремешок сумки на плече Мирай и кивнула в сторону выхода.

— Тогда пойдём. В Киото после таких слов обычно дают горячий чай.

По дороге к дому они ехали молча. Такси скользило по узким улицам, где уже начали просыпаться лавки: где-то выставляли корзины с моти, где-то развешивали бумажные фонарики, у школьных ворот толпились ученики в форме, а туристы фотографировали каждую ветку так, будто боялись, что сакура исчезнет через минуту. Нацуко иногда называла места, мимо которых они проезжали: старый мост, чайная улица, храмовый квартал, маленькая лавка рисовых сладостей, где Эмико в детстве всегда просила второй данго.

Имя матери прозвучало легко, почти буднично, но Мирай всё равно сжалась.

— Ты можешь не рассказывать мне обо всём, что она любила, — сказала она, не глядя на бабушку.

Нацуко повернула голову.

— Могу.

— Тогда не надо.

— Хорошо.

И снова — никакой обиды. Никакой попытки заставить Мирай говорить о чувствах. Эта мягкая уступчивость раздражала сильнее, чем спор, потому что на неё невозможно было ответить колкостью. Мирай уставилась в окно и стала считать фонари, потом школьников, потом лепестки, которые ветер бросал на лобовое стекло. Нацуко не мешала. Только когда такси свернуло в тихий переулок, произнесла:

— В этом году сакура зацвела раньше обычного.

— Все почему-то говорят так, будто это важно.

— Для Киото важно многое, что в Токио считают украшением.

— Я не из Токио настолько, чтобы не понимать деревья.

— Деревья — понимаешь. Людей — пока не очень.

Мирай посмотрела на бабушку резко, но та уже расплачивалась с водителем и делала вид, что не сказала ничего особенного.

Дом Нацуко стоял недалеко от старого храмового парка. Низкий, деревянный, с раздвижными дверями и узким садом, где вместо ярких цветов росли мох, камелии и аккуратный кустик розмарина, совершенно чужой японскому двору. В доме пахло рисом, чаем, сухими травами и временем. Не пылью, а именно временем — тем странным запахом вещей, которые долго жили рядом с людьми и запоминали больше, чем могли рассказать.

Комната Мирай оказалась комнатой матери.