Когда сакура выбрала нас

Глава 1. Первый лепесток

В старшей школе Сэйран весну измеряли не календарём.

Не датами в телефоне, не прогнозами погоды и не тем днём, когда ученики впервые переставали прятать подбородки в шарфы.

Весна начиналась тогда, когда на старой сакуре у восточного крыла раскрывался первый цветок.

Обычно это замечали девочки из класса 3-Б, потому что их кабинет находился прямо напротив дерева. Стоило на тёмной ветке появиться хотя бы одному светлому пятну, как по школе проходил тихий шорох: началось.

Кто-то сразу бежал к окну.

Кто-то доставал телефон.

Кто-то смеялся и говорил, что всё это глупости.

Но даже те, кто смеялся громче всех, всё равно смотрели.

Потому что у сакуры Сэйрана была легенда.

Старая, немного нелепая, передаваемая от выпускников к первогодкам с таким серьёзным видом, будто речь шла не о школьном дереве, а о древнем обещании.

Говорили, что первый лепесток сезона всегда выбирает того, кому этой весной придётся признаться в любви.

Не обязательно громко.

Не обязательно красиво.

Не обязательно взаимно.

Но до того, как последний цветок опадёт с ветвей, выбранный человек обязательно скажет то, что слишком долго прятал.

Юи Нагахара в эту легенду не верила.

Ей было восемнадцать, и она уже достаточно выросла, чтобы понимать: деревья не выбирают людей. Лепестки не решают, кому влюбляться. А признания случаются не потому, что где-то за окном распустилась сакура, а потому что у кого-то однажды не хватает сил молчать дальше.

И всё же каждую весну Юи первой замечала цветение.

Не из-за романтичности.

Просто её парта стояла у окна.

Вторая от конца ряда. Достаточно близко, чтобы видеть тонкие ветви почти на уровне глаз, и достаточно далеко от доски, чтобы учителя не сразу замечали, когда она переставала писать.

Юи нравилось это место.

Отсюда класс казался немного тише. Чужие разговоры доходили мягче, смех не бил прямо в лицо, а школьный двор за стеклом будто существовал отдельно от всех контрольных, объявлений, звонков и разговоров о поступлении.

Особенно утром.

Когда солнце ещё не успевало подняться высоко, и его свет ложился на парты длинными полосами, похожими на разлинованные страницы.

В то утро Юи пришла раньше обычного.

Не потому, что торопилась на урок. Просто дома было слишком шумно: младший брат потерял спортивную форму, мама одновременно жарила омлет и спорила с кем-то по телефону, а отец в третий раз спрашивал, отправила ли она документы в подготовительную школу.

Юи ответила «да» дважды.

На третий раз только кивнула.

Она не любила это слово — будущее.

Взрослые произносили его так, будто оно уже стояло перед ней с раскрытой ладонью и требовало немедленно положить туда правильное решение.

Куда поступишь?

Кем станешь?

Почему молчишь?

Что ты сама хочешь?

Юи знала только одно: когда её спрашивали слишком настойчиво, внутри у неё всё становилось белым, пустым и гладким, как лист бумаги, на котором она никак не могла поставить первую линию.

В школе было проще.

Здесь хотя бы можно было смотреть в окно.

Она сняла мокасины у входа, переобулась, поднялась на третий этаж и вошла в кабинет 3-Б, пока там ещё никого не было.

Столы стояли ровными рядами. На доске остались следы вчерашнего мела. У шкафа с учебными пособиями лежал забытый чей-то шарф. В воздухе пахло пылью, бумагой и холодным утренним светом.

Юи поставила сумку на крючок у парты, села и раскрыла тетрадь.

На первой странице она написала дату.

Потом — тему урока, хотя урок ещё не начался.

Потом провела тонкую линию на полях.

И ещё одну.

Линии сложились в ветку.

Юи не собиралась рисовать сакуру. Рука сама вывела изгиб, маленькую почку, тонкий чашелистик. Она нахмурилась, собираясь зачеркнуть рисунок, но в этот момент что-то за окном дрогнуло.

На старом дереве, почти у самого стекла, раскрылся первый цветок.

Он был такой маленький, что другой человек мог бы не заметить.

Пять лепестков, бледных, будто их коснулись кистью, смоченной в рассвете. Тонкая ветка чуть покачивалась на ветру, и цветок казался не частью дерева, а случайно задержавшимся в воздухе дыханием весны.

Юи замерла.

Каждый год она видела это первой.

И каждый год почему-то чувствовала одно и то же: будто мир на мгновение становился тише, чтобы дать этому крошечному цветку раскрыться без свидетелей.

— Уже?